На главную    

Автор дружен с нашим журналом уже 20 лет. И начинал он с 20-й комнаты, и было ему тогда почти 20 лет. Вот такая магия чисел. Стартовал он в 1989-м как журналист, по том сошел с дистанции — в буддийские монахи. Странствовал по миру, побывал в Индии, Пакистане, Непале, Китае и Японии. О чем обещал заметки для наших следующих номеров в этом году. Он не отказался от работы со словом и с 1999 года регулярно печатается в «Юности», теперь как писатель, и выпустил в нашем издательстве книги «Мозаика» и «Синдром юнца». Предлагаем отрывки из еще не опубликованной книги Ф. Шведовского «Их есть Царствие…».



ИСПОВЕДАЛЬНОЕ В нас я чувствую тайну далеких
Птиц, потерянных в вышине,
Позабытых, усталых, немногих,
Не помнящих о себе.

Почему писал так активно только в 18–20 лет? Был влюблен, стал мужчиной, отцом — все в этот короткий промежуток. И для страны были крайне насыщены годы — 1990–1992-й. Потом пришло время отречения: страны — от веры в ненасилие (расстрел Белого дома в 93-м, нападение на Чечню в 94-м), а меня — от мира, дабы хоть в себе сохранить эту веру, при перестройке обретенную целым народом, который долго веровать не сумел. Мне нужно было оставить все, ибо все вокруг пошло не туда. И я стал монахом самой последовательной ахимсы — буддизма. Продолжал писать, но уже не то, что раньше. Уже лишь о наших паломничествах и маршах мира. И посвятив свое перо описаниям, забыл собственно писать.

Кажется, хотя мне очень трудно и мучительно сделать это признание, к письму вдохновляет влюбленность, но, наверно, все-таки не семья (как в обычном, так и в восточном ее понимании). Шедевры порождает безбашенность и беззаветность, без всякой последовательности и дисциплины, по крайней мере, их нет и, наверно, не должно быть у художника в его обыденной жизни. Поэтому я так до сих пор и не решил, хочу ли быть поистине художником… Но, по крайней мере, было время, когда я задавал себе этот вопрос.

Господи, куда же это все теперь подевалось! Ведь, в конце концов, я перестал и описывать, и задавать себе вопросы — скатившись еще ниже, когда стал обыкновенной машинисткой, чье единственное достоинство — скорость печати, но не смысл. Ибо качество тележурналистики 2003–2008 годов, которую я расшифровывал, ни у кого не вызывает иллюзий.

Такова «хроника пикирующего бомбардировщика», то бишь меня. Она напрямую связана с происходящим в стране, дошедшей до практически полного отрицания идеалов 1990–1992-го. А я дошел до почти абсолютного издевательства над словом, еще чуть-чуть — и забуду, что я монах. Ведь монахи не работают в офисах, они путешествуют и живут на подаяние…

Моя ли это жизнь? И что я здесь делаю?

Бывает, бусины слов нанизываются на заранее известную мысль, чтобы сделать ее нить заметной людям. Это — собирание четок. А бывает, снимаешь слова, чтобы нащупать потерявшуюся в них мысль. Это — разбрасывание четок. Вот что значит собирать и разбрасывать камни. Таковы два способа говорить и писать. Разбрасывание слов подобно отрыванию клада. Здесь больше вопросов — ответов почти нет. Собирание слов — это собирание их на войну. Тут — одни ответы, слова — судят.

Не правы те, кто судит. Все мы висим в пустоте, поэтому надо лишь вопрошать, как возможно такое чудо, что мы висим, ни на что не опираемся — и не падаем. Лучше всего мне писалось в учебных заведениях после их закрытия, когда все разошлись, а ты — работая, например, сторожем — сидишь один в пустой аудитории. Или в забытых библиотеках, куда давно никто не ходит. А посади меня в комнату, где трудятся сообща или разделенные стенками, трудятся современно, трудятся за компьютерами — и стану, как поэт из того фильма, кидаться в сослуживцев банками из-под пива, выпитого здесь же, на рабочем месте. В «Матрице» я занимался уже сугубо конвейерным производством, тоже набирая тексты, но теперь совершенно не задумываясь. Офис и творчество — «две вещи несовместные», я это признал и принял, сделав выбор в пользу офиса.

Но отчаяние растет во мне, я хочу в Чернобыль. Для творца идеальное место — Зона сталкера. Ему нужна пустота, которую он и станет наполнять, как в Библии: «И летал Дух над водами».

Устроить бы себе вечное лето, когда пишется, как дышится, потому что нет ни учебы, ни работы. Затем ведь и принял я монашеский постриг, хотя, видно, не до конца: чтобы отречься от современного мира, надо уйти в такую глушь, о которой никто и не слыхивал. А живя посреди этой цивилизации, пусть даже и в монастыре, неважно, внешнем или внутреннем, все равно будешь опутан и высосан ее вездесущими щупальцами.

Пожалуй, только одно событие равно постригу по значимости ритуала — это свадьба, да и то лишь для женщины с ее особым отношением к подвенечному платью, которое, однако, в отличие от рясы, надевается на короткое время обряда. Ни солдатская форма, ни чиновничьи пиджаки ни в какое сравнение с ними не идут.

Почему же так редко прикасаюсь теперь и к рясе, и к перу? Исчезла честность перед собой. Когда боишься потерять истину и начинаешь лгать ради ее удержания, значит, не веришь в ее истинность. С истиной нет страха, не нужно ничего скрывать. Ради нее готов потерять все, даже жизнь. А не готов — стало быть, это не истина, или же ты не готов к великому вообще.

Я всегда был раздвоен, вел параллельные жизни, но, по крайней мере, одна из них была настоящей, другая — в силу обстоятельств. Теперь же все у меня и настоящее, и ненастоящее одновременно. Я потерял путь! Не могу и не хочу выбирать что-то из чего-то, но и отвергнуть все разом ради отшельничества — не хватает духа. И чем дольше нахожусь в таком состоянии, тем быстрее множатся мои параллельные жизни. Скоро совсем потеряюсь в них. Только бедность спасает. С деньгами я бы просто пропал.

Любовь моя измельчала, не вижу смысла ни в чем, даже в самоубийстве. Просто замираю от никчемности бытия, смерти, самого себя. И нравоучения слышать — не могу.

Любовь моя, если я расскажу тебе все свои мысли, может стать больно. Но они причиняют мне боль изнутри, и я не знаю, как избавиться от нее без вреда для тех, кого люблю.