На главную    

Автор благодарит всех военных журналистов, чьи впечатления и факты о пятидневной войне в Южной Осетии легли в основу этого рассказа. И уверяет, что совпадения имен и событий абсолютно случайны и навеяны исключительно авторской фантазией.


ХОЛОДНЫЕ ТОЧКИ
Хорошо, когда война коротка. И сюжетно сжата. Для нас, журналистов, человеческие истории, сконцентрированные в неделю экстрима, на вкус гораздо тоньше и слаще, чем они же, растянутые на три-четыре года, тем более на десятилетие… Как в Чечне и Афгане.
Хорошо, когда война коротка. Пока мы еще не успели забыть ее и перетереть.

* * *
Хоронили Никиту не в Москве. На родине, где-то под Новосибирском. В цинковом гробу. Груз двести. Из Южной Осетии. Он погиб в предпоследний день этой маленькой и победоносной для России кампании. На седьмой день от ее начала. Когда русские танки входили в Цхинвал, где-то на Зарской дороге сорокатрехлетнего Никиту Соколова в упор расстреляла гордая грузинская женщина в гуманитарной натовской форме. «Я журналист. Не убивайте меня», — успел он крикнуть ей по-английски.
Еще из Кандагара, со срочной десантной службы, Никита помнил, что на войне, которая идет за пределами твоей территории, лучше всего вести переговоры на общепринятом мировом сленге. Он написал на белой бумажке PRESSA и выставил эту бумажку как щит перед собой.
Но гордая грузинская женщина, очевидно, не знала этих простых правил. Или не знала английского. Что есть сил полыхнув по Соколову огнем из «калаша».
Следующая очередь, от наших, со стороны поселка Джава, прошлась уже по ней самой. Грузинка согнулась пополам и, упав ничком, постелила свое тело на автомат. Ей было всего двадцать три года. Ей вообще-то очень шел камуфляж.
Но этого Никита Соколов так и не разглядел.
О том, как конкретно он погиб, нам поведал на поминках его приятель, Саша с НТВ, которого Никита спас на день раньше, в предыдущем бою… А тому — кто-то во владикавказском госпитале, где Сашка приходил в себя после ранения в ногу средней тяжести.
…Поминки были большие и шумные. В ресторане. Гуляли всей редакцией, даже и телевидение было, все-таки такой повод для пиара.
Хотя официально в списках пострадавших журналистов Никита Соколов не значился. О том, что он давно бизнесмен, а не военкор, да и вообще попал на Кавказ случайно, помчавшись в осажденный Цхинвал спасать бывшую жену, ныне действующую жур-налистку, говорили все. Это был сильный сюжетный ход.
«Знаете, каким он парнем был», — ныли рефреном когдатошние друзья и лучшие собутыльники, чокаясь со стеклянной рамкой веселой Никитиной фотографии. Ува- лень, растолстел сразу, как сбежал от ежедневного дедлайна. Голова, бритая ежиком, интеллигентские очки. Поверх снимка — черная ленточка.
Ну, за мир во всем мире...

* * *
Лера сидела тут же. За столом. В черной майке с надписью «Давай за спецназ!». На шпильках и при макияже. Закусывала нижнюю губу, едва замечала камеру. Давала интервью эмоционально и отрывисто. То, что должна говорить вдова, ей попытались заранее написать на листочке, чтобы, выпив, не ляпнула лишнего. Все-таки стресс. «Я сама знаю, как отвечать. Да, я мужа только что потеряла», — морщилась Лера, отказываясь от суфлеров. «Только у вас там любовь и никаких разводов», — прежде, чем ретироваться, пригрозил ей пальцем кто-то из редколлегии. Не страшно так пригрозил. Все-таки горе у человека.
В углу банкетного зала копошился Никитин двухлетний сын. Его привезла бывшая теща для съемок общего плана. Фильм о подвиге капитана Соколова, навечно оставшегося в нашем сплоченном журналистском строю, должны были показать по одному из ведущих каналов. Большой такой фильм, семнадцатиминутный. Плюс десять минут рекламы.
«Меня в Осетию послали в командировку по заданию редакции. Лично я от работы не бегу и на нее не напрашиваюсь, но все, что мне поручают, выполняю на самом высоком уровне, — вещала интервьюерше Лера. — А как там мой бывший, ой, как там Кит оказался — я ваще не понимаю… Он же на переговорах должен был быть. По делам фирмы. Он ведь запчастями теперь торгует. Он и не журналист больше. Это я журналист. Только ты подпиши, что я специальный корреспондент газеты, а не просто так кор».
— Лер, давай сначала, еще один дубль, без лирических отступлений, и ребенка возьми на руки, чтобы трагичнее вышло, — советовали ей. Она кивала головой. Ретушированно заплаканная и даже не хорошенькая. Мышонок. Серенький.
Ей был двадцать один год. Почти столько же, сколько и убившей Соколова камуфляжной натовке.
«И что он только в этой нашел», — фыркали бывшие Никитины редакционные любовницы, отодвинутые главной героиней вечера на самый край стола. «И зачем он за ней помчался? Ведь изменяла нещадно, напоказ, в каждой горячей командировке — и все это видели. А он — любил.
Не выдержал только, когда к себе домой дружка привела, за полчаса до того как Никитос должен был с работы вернуться. Он и вернулся, как полагается. С букетом чайных роз. Каждый день ей их дарил. С тех пор как ушел из обожаемой журналистики и организовал свой бизнес, чтобы прокормить жену и сына. Кстати, Ромка годовалый тут же был, рядом, когда этот любовный треугольник в квартире образовался. И после ТАКОГО — мчаться ее спасать?» «Сука, какая же она сука», — Сашка с НТВ на поминки друга пришел на костылях. Левая нога, прошитая пулей, сильно болела.
«Кит вытащил меня из боя, — скупо поведал он. — За день до своей собственной смерти. Мы с ним ехали вместе из аэропорта до осетинской границы, со второй группой репортеров, на помощь тем, кто, как специальный корреспондент Валерия Шишова, оказался в Цхинвале в первые сутки войны».
Был час ночи. На взлетно-посадочной полосе Беслана сочно пахло бензином и августовской травой.