На главную    

Как-то в одном из своих романов классик американской литературы Джон Чивер обмолвился, что поэзия — удел некрасивых женщин и особо чувственных мужчин. Я не буду отстаивать справедливость или несправедливость утверждения насчёт некрасивых женщин применительно к русской действительности, дело скорей не в этом, а в том, что поэзия в Соединённых Штатах никогда не была национальным достоянием, в то время как у нас в период гонения на церковь на какое-то время заменила религию.
Я не о том, что в красном углу крестьянских домов висел портрет Есенина, это скорее дань моде, хотя трудно представить, что на ранчо фермера, положим, штата Кентукки висел бы портрет Роберта Фроста. Я о том, что поэзия ближе всего предстоит к религии именно у нас, потому что в лучшей своей части духовна, и именно у нас на шестой части земли наиболее востребована; и читатели её, преимущественно прекрасные женщины и чтители её, разумеется, кто бы спорил, особо чувственные мужчины.

*** Так жизнь пройдёт, а ты не встретишь Бога,
А он во всём:
Он врачеватель чумного острога,
Он с палачом
Беседует бессонными ночами,
Присевши на кровать,
И от него закрывшись простынями
Не убежать.
Так жизнь пройдёт, а ты не встретишь Бога —
А он в судьбе.
И сам ты груз, и под тобой дорога,
Да мул в арбе.
Артачится, старьё твоё не хочет
Тащить за сена клок,
Хоть терпит кнут, в отместку землю мочит,
В нём тоже Бог.
Так жизнь пройдёт, а ты не встретишь Бога.
Палач, дорога, мул.
И возопишь у первого чертога:
— Я сам Саул!
Так жизнь пройдёт, вне храма на разлуку
Обречена:
И чуду верь, и не пеняй на скуку,
Знай, Бог не открывается по стуку,
Но каждая икона — купина.

* * *
И так повелел Моисею Господь:
Еще сотворите наперсник вы судный
Искусной работы, как тот же ефод,
И должен он быть голубой и пурпурный.
И вставьте в наперсник в четыре ряда
Двенадцать каменьев, пускай их всегда
Несет Аарон перед ликом Моим,
Для памяти вечной у самого сердца,
И будет рубин Мне как имя Рувим,
И Я не забуду путей боговерца.
Двенадцать каменьев, двенадцать родов:
Опал, изумруд золотисто-зеленый…
Ветшает завет, предваряющий Новый, —
Звезду, Рождество, поклоненье волхвов.
Святая Мария с Дитем на руках,
У ног Ее золото, ладан и смирна;
Глубоки печати имен на камнях,
Все так же их грани полощутся дивно,
И оникс, и яспис, как ночь и как день,
Равно стерегут Вифлеемскую сень.
Пасхальная треба. Двенадцать камней.
Двенадцать колен Израилева дома.
Смиренно-наклонны двенадцать теней
Апостолов, эхо идущего грома.
— Вкуси моей плоти, Симон Канонит,
Не твой ли в ладони держу хризолит?
Не ты ли топаз дымноокий, Матфей?
Иаков! Не ты ли наследник Гирсона?
Иуда-карбункул и яхонт-Андрей…
И все вы осколки Господнего трона.