На главную    

ИЗБРАННЫЙ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ
1. Ах, как же он был недоволен звонком Белякова! Да, он журналист, профессионал, должен быть готов вылететь куда угодно в любой момент. Да и Париж — не Северный полюс! Чего уж так убиваться! Но донельзя раздражало то, что какой-то человек, только что получивший должность, уже так лихо и даже бесцеремонно командует им, распоряжается его жизнью и временем. Про себя Алексей негодовал: «Вот тебе и медиахолдинг! Прежнее начальство вело себя с работниками поделикатней!» Однако досадовать слишком долго было не в его правилах, и вскоре он заметно повеселел. Климов любил летать. Самолет — хорошее место для раздумий о жизни.

Пока сидишь в мягком кресле, посматривая в окно на легкую облачную дымку и на замершие внизу ландшафты, мысли способны обрести кристальную ясность. Сам не заметишь, как все, что запуталось, распутывается, и ни прошлое, ни будущее уже не тяготят, как всего каких-то пару часов назад…

На этот раз предстояло лететь ночью, в час, когда аэропорт выберется из одуряющего водоворота дневной суеты и с наслаждением вдохнет воздух своей настоящей жизни. В этом воздухе будет веять ностальгией, всхлипываниями прощаний и звонкими криками встреч. В темное время суток в аэропортах можно встретить удивительных пассажиров, так уныло и обыденно распивающих виски в пустоте ночных баров, будто их сюда привела не необходимость перебраться в другую точку земного шара, а просто скука и хандра.

В такси, мчавшемся в Шереметьево по летним улицам, Климов на всякий случай внимательно изучил билет.

«Да! Оперативно сработало новое газетное руководство! Без сбоев. Это им в плюс. Позаботились, чтобы я все успел. Билет, правда, только до Парижа. Почему? Обратный мне выдадут прямо на месте? Интересно было бы узнать, что первостепенно для ловких устроителей этой необычной командировки: чтобы я был Париже или чтобы меня не было в Москве?»

Климов иногда становился весьма мнительным. Но сейчас он сам готов был посмеяться над своим страхом. «Конечно, билет выдадут на месте. Просто еще не определились с датой».

Расплатившись с таксистом, он вышел, оглядел знакомое здание аэропорта из сероватого стекла. В воздухе аромат близких подмосковных лесов уже смешивался с крепким синтетическим запахом пыли.

Весь багаж Алексея уместился в спортивную сумку.

Аэропорты располагают к суетливости. Климов противился этому, как мог. Он никогда не понимал тех, кто приезжает заранее, мечется в какой-то необъяснимой горячке по огромному залу вылетов, потом плюхается на жесткое сиденье и сидит, постанывая, периодически вскакивая и устремляясь к табло, хотя до начала регистрации остается еще достаточно времени и никакого смысла так нервничать нет.

Алексей ненавидел тратить время попусту и всегда приезжал в аэропорт без традиционного, почти ритуального «запаса». После паспортного контроля он следовал в один из баров и заказывал кофе. Здесь куда приятней ожидать объявления о начале посадки.

После двух глотков горячего густого кофе он полез за сигаретами, очередной раз жалея, что никак не может избавиться от этой пагубной привычки. Но стоило затянуться, сожаления исчезали. Вместе с пачкой ему попалась визитка французской кофейни, где он встречался сегодня с Мариной и откуда они переместились прямо в его постель. На обратной стороне карточки каким-то детским, слишком уж аккуратным почерком было выведено «ВЕРОНИКА», а чуть ниже написаны номер телефона и адрес электронной почты. «Похоже, девочка по имени Вероника запала на меня! Хочет, чтоб я ей звонил и писал. А на вид такая робкая…» От всего этого ему почему-то стало грустно и не по себе. Пора уже разобраться в своих взаимоотношениях с женщинами, понять, зачем они ему, зачем он им, иначе эти муки не прекратятся, и все, что по определению прекрасно, будет всегда оканчиваться раздражением…

Голос диктора звучал грозно. Он сообщал, что пассажиру Алексею Климову надо срочно подняться на борт, поскольку до окончания посадки осталось пять минут… Земля в иллюминаторе уходила все дальше и дальше, вот уже остались маленькие белые точки огней… Скоро и они исчезнут. Теперь можно откинуться в кресле, закрыть глаза и сосредоточиться. Но нет, сначала надо еще раз прочитать записку от Белякова. Этот стандартный, вдвое сложенный лист Александр Сергеевич вложил в конверт, где находился билет.

Вместе с листом бумаги на свет снова явилась прилипшая к нему та самая визитка, и на этот раз при виде ее Климов испытал раздражение.

Уважаемый Алексей Васильевич! Я сожалею, что пришлось нарушить ваши планы, но того требует дело. Концерт Пьера Консанжа, о котором вы должны сделать материал, состоится в 19:00 в воскресенье в церкви Мадлен. В аэропорту Шарля де Голля Вас будет встречать Эвелина Трофимова, сотрудник парижского корпункта нашего медиахолдинга. В руках у нее будет табличка с Вашим именем и фамилией. У нее вы получите все, что Вам необходимо для работы. Ей поручено сопровождать Вас во время всей поездки и оказывать всю необходимую помощь.
С уважением, Александр Беляков

«Да. Лаконично, но вежливо». Недавняя обида на Белякова совсем прошла. Вспомнилось, что сегодня утро на редакционной летучке новый главный держался с достоинством, не мельчил, не пытался понравиться. «Занимательная предстоит поездка! Тут тебе и корпункт, и Эвелина Трофимова, и «оказывать всю необходимую помощь», и все такое… Прежде такого внимания не проявляли к скромной персоне командировочного репортера».

Климов сложил записку вчетверо, хотел вернуть ее в карман, но, вспомнив о надоевшей визитке, нагнулся, вытащил из-под сиденья сумку, расстегнул молнию на внешнем кармане и сунул записку туда.

По салону в темпе черепахи, но с крайне деловым видом, передвигались стюардессы, подталкивая передвижной стол с прохладительными напитками. То и дело слышался вопрос:

— Что желаете? Минеральная вода, соки? Томатный? Апельсиновый? Яблочный?

Когда обратились к Алексею, он отрицательно покачал головой. «До Парижа лета около четырех часов. Надо бы попробовать уснуть». Климов поерзал в кресле, но принять позу, наиболее подходящую для сна, ему так и не удалось.

«Зря отказался от воды!» Он оглянулся, но форменные белые блузки виделись уже далеко в конце салона…

Беспорядочные впечатления, обрывочные мысли поднималась откуда-то со дна и лихорадочно крутились в его сознании. Опять, уже второй раз за день, перед глазами с тревожной ясностью встали родные места, щемящий пейзаж русского северо-запада, река Великая с ее зеленоватой водой, неровные деревянные дома. Вряд ли он сможет когда-нибудь жить там, в местах, где родился. Город испортил его, сделал человеком, ценящим прежде всего комфорт. Не его одного… Но как же тянет туда! Может, это годы? Хотя какие у него годы? Вон даже семьи нет. Все какая-то ерунда. Темной удушающей волной врывался образ Марины. Красивая девушка. Почему он не может по-настоящему полюбить ее и быть с ней счастлив? Они вместе уже полгода и она, несомненно, ощущает себя его гражданской женой. А он?..

Толстяк, занимавший кресло рядом с Климовым, вдруг громко захрапел, тяжко, с присвистом, прямо как паровоз допотопного образца. Этого было достаточно, чтобы легкие начала сна, вырастающие неизменно на череде воспоминаний, мгновенно улетучились. Алексей открыл глаза. Самолет жил жизнью своих отсеков. Где-то кто-то негромко разговаривал, в хвосте нервно рыдал ребенок, не обращая никакого внимания на увещевания взрослых. Стюардессы, обнесшие всех прохладительными напитками, готовились к развозу нехитрого ужина.

Алексей вздохнул, досадуя на то, что уснуть до самого Парижа скорей всего теперь не удастся. В большом кармане на спинке сиденья, находившегося перед ним, привычно дожидались своего праздного читателя глянцевые журналы. Климов достал один из них, посмотрел содержание. В основном в издании помещались материалы откровенно бульварные, но кое-что привлекало. «В последние годы великий русский композитор Сергей Рахманинов часто пребывал в хмуром настроении. Он будто знал, что ему предстоит совершить нечто невероятное», — так начиналась статья о последних годах жизни композитора, чью музыку Алексей чувствовал как никакую другую. Даже великий Чайковский представлялся ему местами слишком правильным, чуть схематичным. А вот Рахманинов — само совершенство. Поэтому статью Климов сразу же начал читать, хотя и вскоре пожалел об этом. Странноватая, надо сказать, была статейка. Автора, по всей видимости, абсолютно не волновали ни музыка Рахманинова, ни его биография. В центре статьи был всего один вопрос: почему Рахманинов, в конце жизни почти ничего оригинального не сочинявший и живущий в основном за счет исполнительской деятельности, в 1934 году обратился к творчеству Паганини и создал гениальную Рапсодию на одну из знаменитых тем демонического маэстро? Лихой бульварный писака из этого обстоятельства выстраивал невероятную теорию, гласившую, что в этом произведении автор видел некий магический смысл, так и не разгаданный по сей день.

Климов вчитывался в текст внимательно, но так и не понял, на что намекал неведомый автор в материале, подписанном именем или псевдонимом А. Коробейников. Он сам когда-то баловался тем, что за неплохие гонорары сотрудничал с подобными изданиями, и прекрасно был осведомлен, как лепятся в них материалы. Достоверность и правдивость никогда не ставились во главу угла в журналах с яркими цветными обложками. Доходило до того, что особо предприимчивые внештатные авторы перекачивали друг у друга статьи на схожие темы, чуть меняли способ подачи, — и гонорар в кармане. Кто там докопается, что два года назад похожий материал уже появлялся на страницах периодики…

Климову стало обидно за Рахманинова, за то, что треплют его имя, приписывают ему чуть ли не связь с темными силами! «Надо же додуматься до такого! Предположим, что Рахманинов этой Рапсодией хотел сказать что-то больше, чем мы понимаем. На то он и гений, чтобы нам не все было понятно. Надо будет рассказать об этом Пьеру. Он наверняка возмутится. Ведь тут и его любимый Паганини задет».

Алексей взглянул на часы. «Что ж, почти полпути мы уже преодолели!» Невыносимый сосед продолжал храпеть, заставляя всех привыкнуть к хлюпающему хрипу. Вид у него был столь внушительный, что стюардесса не решилась его будить.

В иллюминаторе стыла темнота.