На главную    

МГЛА


НАШЕСТВИЕ СТИХИЙ
Ночные бдения

Ну, слава тебе, Господи, отпраздновали мы красный день народного единения, присовокупив годовщину Великой Октябрьской и еще неизвестно чего...

День выдался хороший на удивление. С утра вышло солнце, и снега к десяти часам почти не осталось. Ветра не было, и флаги на площади обвисли. Настроение поднимало и то, что накануне нам выдали задержанную на месяц зарплату — поздравили с праздничком! Общее впечатление от осенней благостыни портили два динамика под Ильичом. Они наяривали песни советских композиторов: «Я люблю тебя, жизнь» и все такое. Шум был как на вокзале при подходе поезда.

Поначалу все наши думные бояре, то есть депутаты районного Совета, поклонились Ильичу, которого наконец-то покрасили бронзовой краской, и он теперь смотрелся просто огурцом. Точнее, бананом — из-за цвета. Динамики заткнулись. После по- клона и возложения венков с песнопениями отправились на трибуну.

Глава районной администрации, танкист Кошкин, долго перечислял грехи верховной власти и пообещал, что бандитский режим, который подвел страну к физической пропасти, обязательно падет под напором народного гнева, и тогда великие идеи Октября опять восторжествуют.

По-моему, он до сих пор сам гневается, что его выбросили из танка на пенсию, что пришлось возвращаться в родные палестины, где он не был лет тридцать. Только от скуки, полагаю, возродил он амельяновский райком коммунистической партии. Не сам, правда, возродил, а с помощью областных товарищей, таких же недожравших на дармовщинку. И победил на выборах главы района! Как несложно обещать нашему доверчивому народу новые светлые горизонты... Доверчивому или равнодушному?

Ладно... Выступали еще какие-то безликие личности, тоже блеяли о грядущем торжестве народовластия. Немногочисленный народ, среди которого выставили и нас, учителей, безмолвствовал. В Амельяновске две школы и сельскохозяйственное профтехучилище, к которому никак не прилипает новое название — колледж. Всех педагогов около сотни. Именно мы, учителя, и выделялись в редкой толпе. Под неярким, но беспощадным солнцем было видно, какие же мои коллеги обтерханные, обношенные, я бы даже сказал, бомжеватые... Большинство обрядилось в руины гардероба — обновки нам не по карману. Честная бедность, вспомнил я, и передернулся от отвращения. Остальные господа-товарищи из разных управлений администрации, из сбербанка, автохозяйства и строительных организаций выглядели значительно лучше. Несмотря на зверства бандитского режима, они подошли к физической пропасти в норковых шапках, кожаных эсэсовских пальто и шубах. Чтоб уж если падать в пропасть, то не простыть на сквозняке. Затем дума отправилась возлагать венки к памятнику первому председателю губисполкома, угроханному предками нынешних амельяновцев за слишком большой аппетит. А народ пошел в Дом культуры, где возгорался торжественный концерт. С электричеством был полный порядок, потому что, по слухам, глава района пообещал лично перевешать весь райэнергосбыт, если и на этот раз что-то случится.

Зрелище я почти не видел, прозябая за кулисами и пресекая попытки моих артистов смыться до конца действа. Поэтическую композицию отбарабанили почти без накладок. Маяковский с Евтушенко пришлись очень кстати. Особенно Евтушенко. Хороший поэт, безразмерный, на все случаи жизни и на любую власть. Потом артисты вознамерились удариться в бега, и мне пришлось сурово пресекать эти поползновения. Конечно же, не укараулил двух или трех самых отъявленных бездельников, записанных в хористы. Может, это оказалось и к лучшему: они постоянно забывали слова.

Когда хор запел, зал подозрительно утих. Я выглянул в щель между занавесами и вспомнил пророчество Бровеносца: бояре в первых рядах пристально смотрели на сцену — там наподобие метронома раскачивался зад Марьи Григорьевны, обтянутый блестящим черным шелком. И в такт этому диковинному метроному раскачивались глаза районной элиты. Аплодисменты после выступления школьного хора едва не обрушили старую крышу нашего очага культуры.

Кошкин явился за пыльные кулисы, чтоб от лица администрации поблагодарить — и так далее. Бровеносец представил меня начальнику Амельяновска как одного из главных организаторов и вдохновителей концерта.

— А почему вас нигде не видно, кроме газеты? — спросил меня Кошкин. — Вы нигде не светитесь. — Батарейки сели, — я попытался улыбнуться как можно приветливее.

— Га-га! — сказал Кошкин. — Хороший анекдот! Но вам надо... это самое... светиться сильнее, чтобы люди про вас не думали — откуда выскочил? Я-то знаю, а другие — как? Когда подходишь к финишу... К определенному, значит, рубежу, а то плохо, когда все спрашивают: откуда выскочил? Общественное лицо... это самое... сильно отражается на работе. И если лица нет, то возникают всякие нежелательные вопросы. А если вам на работе надо... это самое... подниматься?

Кошкин знаменит тем, что говорит не только много, но и косноязычно. Удивляюсь, как он умудрялся столько лет политически руководить своими танкистами... И в этот раз Кошкин не на шутку разогрел свою двигательную установку. Я смотрел в гладкое круглое лицо, украшенное вислыми усами и перебитым носом, не обезображенное тяжкой работой мысли, смотрел в узкие глазки степняка, занавешенные дымчатыми очками, и пытался хоть что-то понять из начальственной речи. И еще зави- довал: уж этот не терзается сомнениями — откуда он выскочил. Придворные вокруг в нетерпении били копытами — в банкетном зале кисла водка, а предводитель вздумал просвещать какого-то задроченного учителишку. Наконец Кошкин окончательно высунулся из люка:

— Так что, как говорят пионеры, будь готов, дорогой Сергей Михайлович! — закончил он почти связно и демократично пожал мне руку. — А где у вас... эта самая... которая хором командовала? Я ее тоже очень хочу... это самое... поблагодарить от лица...

— Я тут. — Из-за кулис выплыла Марья Григорьевна.

И понесла навстречу главе района два туго набитых ветром паруса. У Кошкина задымились его всепогодные темные очки.

— А можно, Александр Иванович, я вас поцелую? — бестрепетно спросила Марья Григорьевна низким бархатным голосом.

— За то, что вы столько делаете... столько делаете! И вообще!

Не дожидаясь ответа, ухватила Кошкина за уши и влепила в щеку сочный чмок, от которого у нашего танкиста наверняка снесло башню. Что было дальше, не знаю, потому что директор школы деликатным, но мощным нажимом пуза вытолкал меня на крыльцо Дома культуры.