На главную    

Род Виктора ПЕТРОВА по отцу — староверы, что хоронились в северных скитах, а материнская линия выходит из средней полосы к югу: Таврия, станция Успенская… С отроческих лет поэт живет на Дону: сперва — казачий Азов, затем — гулевой, своенравный, но ставший родным Ростов-город… Окончил отделение журналистики Ростовского государственного университета, работает главным редактором журнала «Дон». Лауреат премии журнала «Юность» (2001). Автор более десяти поэтических сборников. В 2008 году за книгу стихотворений «Лезвие» (изд. журнала «Юность») удостоен европейской золотой медали Франца Кафки. Лауреат Всероссийской литературной премии им. М. А. Шолохова (1996).



Поэзия есть высшим промыслом найденное сочетание слов, чья суть и ладовое звучание вызывают у читателя запредельные чувства: горний полет, обрушение в бездну… Стихотворение. Стихия и Творец — вот что в основе. Стихийное творение? Или сотворение стихии? Стихийность творения — негаданность, порыв, невесть что и откуда явленное — очевидна… И — сотворение: вполне разумное дело, свершаемое пусть и не по канонам сего мира, но существующее все-таки во благо ему. Рифмуется поэзия с лезвием. Этот образ не отпускает. Искомая строка живет сама по себе, живет раз и навсегда. Изменить череду слов невозможно, равно как и переупрямить стальное лезвие. Его можно только сломать.



***
Я мобильник заброшу к просторам —
опрокинется ковш в небесах…
Вслед маршрутке рванётся укором
ваш прощальный прощающий взмах.
Возвращусь в замороченный город,
где не ждали меня и не ждут,
где теплом не ответят на холод
ради нескольких звёздных минут.


АЗИАТКА
Твой раскосый огонь, азиатка,
вспыхнул так, что не гаснет уже,
и проулок сиянием заткан,
кровь горит на бандитском ноже.

Сколько пришлого крутится люда —
ты из них, ты в серьгах-серебре, —
колготятся, ругаются люто,
а торгуют дешевле себе!

Я на гордый огонь засмотрелся,
выжег душу — чернеет пятно,
как мазут у железного рельса,
где трамваи не ходят давно.

Порешить бы с морокою разом,
да замолишь навряд ли постом
крик базарный — зарезанный разум
под высоким соборным крестом.

Ах, залётная голь-азиатка!..
Виснет месяц, похож на серьгу:
я ищу и боюсь отпечатка
лёгких ног на ростовском снегу.


ДРУГАЯ
Ты увидел её лицо
на светящемся мониторе —
и померкло твоё кольцо
с гравировкой «memento more».

Слов не ведаешь в простоте,
рифма смолоду возносила,
только годы твои не те,
только сила твоя не сила.

Забывал — и забыть не мог,
вспоминал, ничего не помня,
и змеиный клубок дорог
прошипел: «Разве ты ей ровня?»

Что же делать, когда она
завораживает очами —
не любовница, не жена,
а безумье, разлад, отчаянье?!

Эта женщина так влекла,
что рванулся наудалую —
в доме треснули зеркала,
предрекая расправу злую.

Стал выспрашивать у неё,
отчего не как все?.. Другая!
Закричало враньё-вороньё,
ослепила метель нагая.
И погас монитор… Зато
золотые сияют сферы:
остерёг неизвестно кто,
чтобы ты не любил без меры.


* * *
Расставаться пора? не пора?
Потускнел ободок серебра.

Ты замужняя, а не жена —
с одиночеством обручена.

Омываешь слезами лицо
да чернёное носишь кольцо.

Разве скажешь, откуда оно;
лишь когда растворяешь окно

и высокую видишь звезду,
уступаешь людскому суду…

Шепчешь имя того, кто и сам
устремляет глаза к небесам.

Ваши взгляды сойдутся крестом,
и не страшно, что будет потом…

Оборваться ли в чернь пустоты,
где усыпят цветами листы,

на которых заветная вязь
в честь твою…
Стал слугой тебе князь!

Серебристый ли свет позовёт
продлевать одинокий полёт,

чтобы вольному воли не дать,
изломав пресловутую стать.

А быть может, иное дано,
и ты зря растворяешь окно?

Пустишь в комнату терпкую ночь;
кто бы мог, не сумеет помочь…

Поцелуешь кольцо от него,
да про то — никому, ничего.


КУКЛА
Ночь отступила в угол,
и ты села на кровать.
Сколько встречалось кукол —
эту вздумал целовать…

А раздевалась вяло,
сетуя, что за окном
снежное одеяло
превратилось в грязный ком.

Я же задёрнул шторы,
но и золотой просвет
не уберёг от ссоры:
после «да» сказала «нет»

и помыкала мною —
даже плакался, дурной,
умолял стать иною —
хохотала надо мной.

Лучше тогда не знать бы,
что во храме плыл хорал!
Всё заживёт до свадьбы —
те ли свадьбы отыграл?

Луч гильотиной света
комнату перечеркнул…
Только вдруг кукла эта
платье сбросила на стул,

и разразилась медная,
покаянная гроза.
Лучше уйти… Я медлил,
глядя в круглые глаза.