На главную    

МГЛА

ЛЮБОВЬ И РАЗЛУКА

Мишаню Забазнова, племянника Светланы Петровны, забрали на военную службу. Суровые дяденьки в погонах, измученные постоянным недобором амельяновцев в армию, пришли к Мишане домой, когда он дрых, пуская слюни, и заставили расписаться в повестке. Дали полчаса на сборы, чтобы прихватил сухари с запасными трусами да оповестил родичей. Поскольку телефона в Мишаниных хоромах сроду не водилось, оповещение ограничилось короткой запиской на клочке бумаги: «Мама меня забрали в армию не бери в голову так надо твой сын Михаил».
Мама заявилась в тот день домой поздно. А записку прочитала только утром, протрезвев. И полетела по родственникам, как курица, утерявшая цыпленка — с тем же кудахтаньем. Григорий Петрович побежал к военкому.
— Дак парень уже в области, на сборном пункте, — радостно доложил комиссар, красномордый полковник. — Вчера вечером и отправили. Он сам просился побыстрей.
— Как ты мог! —завелся Григорий Петрович. — Единственный сын у матери... У тебя на месте совести — жопа или что? Даже попрощаться поеловечески не дали, еклмн!
— Ничего, приедет в отпуск — напьетесь по самые брови. Армия людей не портит — сам служил, знаешь.
— Я служил, когда в армии и в стране порядок наблюдался! На солдата смотрели как на героя. А теперь, при вашем бардаке... Развели всяких горячих точек!
— Не переживай, Петрович! Все нормально. Поедет парень на Урал, в войска связи. Там точка не горячая, а прямо скажем, холодная.
— Привыкли отсиживаться за спинами сопливых пацанов, еклмн... Смотри, полковник! Если что... Я поставлю раком сначала твой военкомат, потом Уральский военный округ, а потом и всю Красную армию!
Военком обиделся за армию:
— Петрович, кругом марш! Пошел на хер.
Вскоре после внезапной Мишаниной мобилизации навалились на Амельяновск стихии... Снег заметал дороги, забивал палисадники, заносил дома по самые окна. Тесть Петр Павлович, который любил поизображать кладезь фольклора, изрекал, светя голыми деснами и голым черепом:
— Много снега — будем с хлебом!
Ходить по такому снегу было тяжело и парко. И чтобы амельяновцы окончательно не запарились, дождь ударил. И барабанил этот хороший проливной дождь сутки или больше. Съежился снег под дождем, но конца не растаял, а како заклек, спекся, ушел под воду и светил оттуда, словно донный лед в весенней речке. Или, опять же, как лысина Петра Павловича.
— Дождик сеет — пирог всходит...
Ходить по улицам стало еще тяжелее. Поскользнулся — и ныряй. Вообщео оскал стихий не шибко напугал амельяновцев. Не такое видывали, и ноябрьские наводнения переживали через год. К тому же по количеству резиновых сапог на душу населения Амельяновск прочно удерживал мировой рекорд, только по недосмотру и отдаленности местности не зафиксированный в хваленой Книге Гиннесса.
Однако последний месяц осени устроил еще один сюрприз — в чуланчиках природы много чего валяется. Западный ветер, пригнавший ненужный дождь, этот самый ласковый западный ветер, пропахший далекой апельсиновой коркой в далекой морской волне, постепенно усилился и переменился на северный, и припахал теперь только тюленьим жиром. Сначала ветер взбивал барашки на озерах, под которые ушли дороги и тротуары, а потом выстудил воду, заморозил ее и заиграл на печных трубах. Получился гигантский каток с оркестром.
Ветер задувал в трубы все сильнее, со звоном ломал в палисадниках обросшие ледяным панцирем кусты и обдирал кровельную жесть. Теперь по Амельяновску ходить было совершенно невозможно. Едва человек выбирался на улицу, ветер хватал его в колючие объятья и гнал по льду со скоростью буера. Если человек падал, то встать уже не мог, ибо ветер продолжал уверенно владеть прохожим, словно хороший нападающий шайбой. Только воткнувшись в забор или обвившись червяком вокруг столба, можно было снова подняться на ноги. А если забора или столба на пути не случалось, то амельяновец, бывало, пролетал — с визгом и матом — мимо цели опасного путешествия. Правда, дальше Широкой балки не укатывался.
Крохотный больничный травмопункт работал на пределе, на чифире, вправляя вывихи, накладывая лубки и шины, зашивая рваные раны. Народные умельцы начали тачать шипастые скобы из полосового железа, каковые посредством веревок присобачивались к сапогам, отчего неказистая современная обувь стала походить на античные котурны. Нарасхват были лыжные палки и самодельные пики — для торможения и упора. В довершение всего одна из двух программ телевидения, которые принимались в Амельяновске, каждый вечер гнала соревнования по фигурному катанию. И амельяновцы вскоре уже хорошо знали разницу между тодесом и тройным тулупом, что, впрочем, не мешало им падать на уличный лед, как получится.
Такого стихийного бедствия не помнили даже старожилы. Впрочем, как правило, они ни черта ничего не помнят — старожилы же... А кладезь народной мудрости, тесть Сергея Михайловича, наконец, иссяк и заткнулся. То ли в самом фольклоре не было подходящей к случаю сентенции, то ли сентенция была, но Петр Павлович, в соответствии со статусом старожила, забыл ее напрочь.
Сам же тесть появился в нашей хронике не случайно: он проживал у Светланы Петровны и Сергея Михайловича как бы в приемышах или подкидышах. А теща Сергея Михайловича проживала в таких же подкидышах у Григория Петровича, любимого старшего сына. Разбросала судьба пожилых супругов потому, что рухнул тополь, который рос, неизвестно зачем, в палисаднике старого дома Забазновых. В первую же ночь великого наводнения тополь проломил крышу родового гнезда и снес половину печи. Хорошо, что в дыру хлынул дождь и быстро залил головешки, остававшиеся с вечерней протопки.
Петр Павлович проснулся от грохота, обнаружил на руинах печи останки тополя и довольно сказал:
— Ну что, сволочь, будешь еще пылить? Это сколько же от тебя каждое лето пуха летало — уму непереносимо!
До начала сильного ветра плотники успели залатать крышу и обеспечили фронт работы печникам. Новый очаг по настоянию Григория Петровича решили модернизировать — сделать газовую топку, тем более что магистраль проходила рядом с домом. Снесли палисадник, выкопали траншею для газовой трубы. Траншею немедленно заполнила дождевая вода. Потом началось великое оледенение. Печники и газовщики приползали в разгромленное холодное жилище и согревались древним амельяновским способом. Григорий Петрович, являвшийся каждый день с инспекцией, убеждался, что фронт работ стоит иза стихий. С горя он произносил горячие монологи в адрес строителей, стихий и мирового порядка. Но монологи грели плохо, и Забазнов вынужденно склонялся в пользу древнего способа.
На время ремонта старики и покочевали к детям, а чтобы не быть никому в тягость, решили разделить тягость поровну. Несчастную старшую дочь Нюру, пребывавшую в неизвестности о судьбе мобилизованного сына, не стали обременять своими заботами. Петек же, младшенький Забазнов, проживавший с родителями на правах холостяка, к моменту падения тополя удалился на очередной медовый месяц в заречный совхоз, где нашлась дура, не знавшая про извилистый жизненный путь знаменитого амельяновского баяниста. Так что и Петек на ближайшее время тоже был обеспечен жилплощадью.
В нормальных обстоятельствах ремонт в доме Забазновых закончился бы в два дня. Но иза стихий старики у детей загостились. И гостевание их, даже раздельное, породило ряд проблем. Со стариками, как замечено, всегда возникают проблемы. Воервых, Петр Павлович почти все время торчал на кухне, на суверенной территории Сергея Михайловича, которая после десяти вечера превращалась в рабочий кабинет. Днем дед дрых или визгливо поучал Верку, мешая ей готовить уроки, а Верка так же визгливо отбивалась от поучений. По вечерам тесть притаскивался на кухню со своими лысыми деснами, сентенциями и вонючим «Беломором». Вовторых, Григорию Петровичу быстро наскучили однообразные беседы любимой мамаши и любимой жены Клавдии, все содержание которых сводилось к поминанию как настоящих, так и вымышленных обид. Гришаня как бы случайно оказывался каждый вечер все на той же кухне Сергея Михайловича. Чем сильнее разгуливались стихии, тем неуклоннее попадал Григорий Петрович в компанию. Поскольку и у него хватало сентенций — папино воспитание! — Сергей Михайлович поначалу запсиховал. А потом смирился. И начали мужчины в полном взаимопонимании вместе переживать суровые времена. Играли в «дурачка» и «девятку на копеечку», потому что других возвышенных карточных игр Петр Павлович не знал.
Григорий Петрович совершал чудеса ловкости и отваги в походах к магазину. Неоднократно разбушевавшаяся стихия швыряла Забазнова на лед и тащила волоком, но заставить Гришаню разбить покупку никакой ветер так и не смог. А голову он прятал в оранжевую строительную каску, позаимствованную у бездельных газовщиков.
Надо для полноты картины описать жилище Сергея Михайловича. Вся квартира насчитывала тридцать шесть квадратных метров, поделенных на прихожую, кухню, гостиную и детскую. В прихожей умещался половик, вешалка и настенное зеркало. Если встать в прихожей задом к входной двери, то справа будет кухня, а прямо — гостиная, из которой попадали в детскую. В гостиной стояли раскладной диван и платяной шкаф. На диване коротали ночи Сергей Михайлович и Светлана Петровна. Книги обретались в застекленных полках, присобаченных в любом свободном месте. В детской, естественно, жили дети. Тут находились деревянная двухъярусная кровать, лично сработанная Григорием Петровичем и больше похожая на нары, а также письменный стол. Володя спал наверху, Верка — на нижнем ярусе. Теперь сын учился в политехническом институте, в областном центре, жил в общежитии, и кровать у него, слава богу, позволяла вытянуться во весь немалый рост.
Кухня была большая, почти такая же, как и гостиная, то есть около десяти квадратных метров. Она вмещала обеденный стол, буфет с посудой, раковину с холодной водой и газовую плиту. Кухня служила по вечерам ванной комнатой. На плиту ставили эмалированный таз, грели воду и занимались вечерними омовениями. По-настоящему мылись в поселковой бане раз в неделю. В таких же примерно условиях существовали очень многие амельяновцы.