На главную    

МГЛА



НЕДОЛГОЕ МЫЧАНИЕ ЛИТОБЪЕДИНЕНИЯ «ПЛЕМЯ»
В старом доме Забазновых, куда молодые переехали из общежития после рождения первенца, для письменного стола просто не было места. Сергей Михайлович работал за обеденным, в тесном закутке между печкой и громадным сундуком с кухонным добром. На этом шатучем столике много лет резали перед засолом свежее сало, разделывали кур и катали тесто для пирогов. Как ни скоблили смолистую столешницу, жирные запахи не исчезали. Поэтому Сергей Михайлович застилал столик газетами, из-за чего возникали иногда конфликты с тестем Петром Павловичем, не успевшим домусолить последние известия.
Над тетрадками Сергей Михайлович корпел в громадных наушниках, выпускаемых для работников производств с высоким уровнем шума. А где эти наушники раздобыл неутомимый шурин Гришаня, было не важно. Главное, Сергей Михайлович не слышал воплей сына. Почти не слышал. Во всяком случае, вопли не отвлекали от дела. Недавно у Сергея Михайловича забот прибавилось: ушла в декрет классная руководительница седьмого «Б», и этот веселый класс временно, до конца учебного года, повесили на Сергея Михайловича.
Наушники были замечательные — с мягкими поролоновыми накладками, удобным оголовьем и регулируемым прижимом. Вопли Володьки доносились как бы со двора, хоть он орал внепосредственной близости от головы отца. А что говорила Светлана Петровна — Сергей Михайлович вовсе не усваивал.
Она же в это время причитала, покачивая пухлого, увесистого Володьку:
— Бо-бо, маленький, бо-бо, бедный мой! У Володьки резались первые зубы, и об этом выдающемся событии он громогласно извещал весь дом сутки напролет.
— Бо-бо, потерпи, маленький... — ворковала Светлана Петровна, расхаживая по прихожей.
После родов она заметно раздалась, ходила без лифчика в каком-то зашмыганном старом халате, в тапочках на босу ногу, со свалявшейся косой, и больше не напоминала тоненькую застенчивую училку младших классов, на которой год с лишним назад женился Сергей Михайлович.
— Бо-бо, маленький... А давай покусаем, бедненький, давай покусаем!
И Светлана Петровна совала ребенку в рот синее и неаппетитное резиновое кольцо. С минуту Володька грыз мокрое кольцо — остервенело грыз, с каким-то кровожадным мяуканьем: ар-рау, ар-рау, вау... Потом выплевывал кольцо и начинал завывать по-прежнему — до посинения и судорожного кашля.
— Замолчи, убью! — кричала Светлана Петровна. — Убью и собакам выкину!
Приползала бабушка Варвара Федоровна, круглая, мягкая, в опорках из валенок на ревматических ногах, в широком вельветовом платье, залоснившемся на животе.
— Чего орешь на ребятенка, зверь ты этакий? — спрашивала она внучку. — Родила, так терпи...
Она отнимала Володьку и уходила:
— А вот мы Вовику что покажем... А что покажем...
Светлана Петровна согнутым пальцем, как в дверь, стучала мужу в затылок.
— Войдите, — говорил Сергей Михайлович и оттопыривал один наушник.
– Я немножко посплю, ладно? — говорила Светлана Петровна, тут же валилась на кровать и засыпала.
Сергей Петрович с жалостью смотрел на жену. Потом жалость незаметно переходила в раздражение. Устала, видите ли, бедняжка! Он всю ночь с Володькой шлялся по дому, агукая да пришикивая, иначе никому бы спать не дал этот поросенок... А потом семь часов в школе — без роздыху! А жена устала. Теперь вот дрыхнет, на лице блаженство, тоненькая ниточка слюны упала на подушку. Ладно, работать надо.
Сергей Михайлович потряс головой, извилины встали в нужное положение, и перо само забегало по бумаге — золотое перо толстого китайского «паркера». Этот письменный инструмент подарил на свадьбу Саша Новожилов из районной газеты, бывший сосед по крысиному общежитию. Едва учитель сосредоточился, опять постучали в затылок.
Варвара Федоровна показывала за окно. Сергей Михайлович снял наушники. В доме было непривычно тихо — Володька на руках прабабки сосредоточенно вертел небольшого слоника с комода и любознательно покусывал его за хобот. Пыльный же, отметил мимолетно Сергей Михайлович. За окном лаял Буран — всех своих кобелей Забазновы называли Буранами.
— Кажись, дружок твой, — сказала Варвара Федоровна. — Этот, балаболистый...
Лай Бурана перешел в подхалимское повизгивание, в сенцах затопали, с грохотом упали сапоги. И в дом вошел Саша Новожилов — в синей канадской куртке, приобретенной в областном центре, в коричневой велюровой шляпе, обнаруженной в отделе уцененных товаров амельяновского универмага, и в красных толстых носках, связанных невестой Настей, инспектором Госстраха.
— Зрасьте всем, — сказал Саша, снимая шляпу. — Что, бабуля, молодость вспоминаем? Хорошо получается...
— Тихо! — сказал Сергей Михайлович. — Пойдем в зало.
Новожилов покосился на кровать, где каменно спала Светлана Петровна, и пошел за приятелем в зало, как называли в амельяновских домах самую большую комнату с окнами на улицу. Еще в доме была спальня в пять или шесть квадратных метров и так называемая задняя. Огромная печь топилась из задней комнаты, тут же и ели. Один печной бок выходил в зало, другой — в спальню.
Когда Сергей Михайлович со Светланой Петровной перебрались из общежития к родителям, старики переселились в заднюю комнату, а спальню отдали молодым. Петек иногда ночевал на древней кровати в прихожей. Зало занимали комод, кожаный диван с высокой спинкой, горка с посудой и тумбочка с телевизором «Рекорд», у которого экран был чуть больше кукиша. На диване спала бабушка Варвара Федоровна. Подоконники теща заставила горшками с опунциями и «ванькой мокрым». Горшки стояли в крашеных деревянных ящиках, которые постоянно прели от поливок, и в комнате отчетливо пахло плесенью. Между рамами на зиму понизу расстилали для тепла вату, а для красоты на вату выкладывали звезды, вырезанные из конфетных оберток Варварой Федоровной. Деревянные крашеные полы застилались пестрыми домоткаными половиками.
На продавленный диван и уселись Сергей Михайлович с Новожиловым. — Вражеские голоса слушаешь? — кивнул Саша на наушники. — Перенимаешь ихние педагогические приемчики? Или впитываешь чуждую идеологию?
Узнав, что наушники — шумогасящие, Новожилов загорелся примерить. Посидел в тишине, вернул с сожалением:
— Классная штука! Достать бы такие, только маленькие, незаметные — на планерках надевать. Понимаешь, когда редактор начинает излагать свои тезисы — никаких сил нет... Сплошной монолог, где главный герой — он сам. Между прочим, в психологии такой поведенческий стереотип означает шизофрению. В гроб скоро вгонит, козел! Почему он такой дурак, а?
— Думаешь, наш директор умнее? — вздохнул Сергей Михайлович.
— Значит, знамение века, — подытожил Саша. — Как начальник, так дурак. А потом удивляемся, что жрать нечего. Кстати, о редакторе. Это из-за него я пришел к тебе за помощью. Подумал, подумал — только ты сможешь выручить.
Сергей Михайлович почесал затылок, оглянулся на дверь в прихожую:
— Рублей десять наскребу. Больше не смогу — самим останется только до получки.
— Какая десятка, господь с тобой! — отмахнулся Новожилов. — У меня просьба не материального, а духовного, если хочешь знать, характера. Расскажу — обхохочешься. В двух словах, дела такие... Наш редактор недавно брякнул в обкоме, на какой-то совещаловке, что газета «Колос» стала центром интеллектуальной жизни района. Представляешь? Мол, в Амельяновске даже работает литературное объединение. Сплошные самородки!
Сергей Михайлович удивился:
— А что, редакция взяла обязательство создать литературное объединение?
— У нас много обязательств. Но такого не брали. До сих пор не понимаю, зачем редактору нужна была эта брехня насчет интеллектуальных сил. Занесло, не иначе. Из него хлестаковщина часто выскакивает, а тут — не ко времени... За язык никто не тянул. Как будто и так ее не хватает — брехни!
Сергей Михайлович засмеялся:
— Тренировался, небось, твой начальник, чтобы формы не терять!
— Да... Ну, вернулся редактор с совещаловки, пораскинул задним умом и, думаю, крепко струхнул, что хватил лишнего насчет интеллектуальных сил. В секторе печати обкома, слава богу, не все такие идиоты, как наш редактор. И газету «Колос» читают. Останется лишь сопоставить убожество газеты и заявления о наличии интеллектуальной среды. И можно делать выводы. Например: если в столь мощном духовном поле возникает литературное объединение, а газета — дрянь, значит, редактор не умеет работать с авторским коллективом, не привлекает золотые перья самородков. Не опирается, выходит, на массы. А это уже серьезно. Правда, я делаю приблизительный, грубый проброс — но в верном направлении. Это общая схема.
— Да ладно тебе, — отмахнулся Сергей Михайлович. — А то им, в обкоме, больше делать нечего, кроме как такие иезуитские схемы рисовать.
— Не веришь — не надо. Я плохо представляю, чем занимаются другие отделы и сектора обкома, но в секторе печати... Как раз вот такие схемы и кроят. И в доказательство — следующий сюжет. Вызывает меня редактор через пару дней после поездки в обком и говорит: ты, Новожилов, как заведующий отделом писем, занимаешься еще и культурой. Ведь занимаешься? Что сказать... Занимаюсь. Готовлю письма-жалобы. О плохих клубах, о позорных библиотеках и так далее. Правда, эти вопли и слезницы редко печатают, но это другой вопрос. Значит, говорит редактор, поскольку ты занимаешься культурой, вот тебе боевое задание: надо собрать и напечатать литературную страницу. А то давненько не было. Давненько! Мы с тобой сколько в Амельяновске околачиваемся? Три года почти, верно? Ты видел в нашей газете хоть одну литературную страницу? Вот, и я не видел. Естественно, удивляюсь. Тут редактор, поеживаясь и краснея, как девственница перед брачной постелью, нехотя, в общих чертах, рассказывает о своем козлином заявлении на совещаловке в обкоме. Где же, спрашиваю, я наберу золотых перьев? А возьми, говорит, стихи Варваровского из автохозяйства. Это такой местный пиита, который иногда пишет вирши к красным дням календаря. Правда, у него не все ладно с рифмами. Да и с ударениями... Возьми, говорит, Варваровского, а сам напиши жизненную быль. У тебя, мол, стиль хороший. А я, говорит, рассказявку самого товарища Рогова в редакционном архиве пошукаю. Есть в Москве такой писатель и публицист, который в детстве на каникулы в Амельяновск приезжал — к деду с бабкой. Он, оказывается, потом в нашу газету иногда что-то присылал. Представляешь?
— А ты быль написал? — спросил Сергей Михайлович с улыбкой.
— Куда деваться... Написал. Завтра читай. Мою, значит, быль, рассказявку Рогова о первой любви и стихи Варваровского. Уникальные, доложу, стихи! Ты такие даже в бреду не напишешь. Полнейшая шиза и рифма исключительная, вроде «ботинок-полуботинок».
— С полуботинками ясно, — сказал Сергей Михайлович. — Ты свою задачу по дезинформации общественности выполнил — создал литературную страницу. За что и выражаю благодарность от всех читателей. А моя задача какова?