Зоя Богуславская, прозаик, эссеист, драматург, давний автор и друг нашего журнала. Родилась в Москве. Отец, Борис Львович, и мама, Эмма Иосифовна, помогли дочери с выбором профессии еще во время ее учебы в школе, заметив, что она увлекается театром и литературой. Начав творческий путь как театральный и кинокритик, впоследствии Зоя Богуславская получила известность как писатель новой волны. После повестей «Семьсот новыми», «Перемена», «Наваждение» и других, трилогии «Посредники», в которую входят романы «Защита», «Транзитом», «Гонки», прогрессивная критик а причислила Богуславскую к писателям, близким к трифоновской школе прозы. Основные произведения Зои Богуславской неоднократно переиздавались, переводились на французский, итальянский, английский, японский и многие другие языки мира. Зоя Богуславская — художественный координатор жюри премии «Триумф». Член Попечительского совета Фонда. Автор крупных культурных проектов у нас и за рубежом. Учредитель первой Ассоциации женщин-писательниц в Москве, Международной ассоциации женщин-писательниц в Париже. Член исполкома русского ПЕН-центра. Автор нового книжного проекта «Золотая коллекция «Триумфа».

От редакции:
Повесть, найденная в архиве, основана на реальной
истории, произошедшей двадцать лет назад.
Автор лишь изменил имена героев,
оставив нетронутой лексику.

Джентльмены жили прямо за углом, в доме начала века, где сохранилась старинная лепка карнизов. Порой волны накатывали на поселок, и Веруня видела, как, взявшись за руки, выходила из соседнего подъезда странная парочка приезжих. Впереди — Тощий, всегда в черном, чопорный, с пятнистым пойнтером на поводке. Чуть отставая — Толстый, в полотняной шляпе, свободной, бледно-желтой рубахе навыпуск. Поговаривали, что они из Прибалтики, здесь, в захудалом пригороде Одессы, далеком от курортной развлекаловки, сняли на год квартиру у теплого моря. Еще болтали, что врозь они не ходят, отношения у них самые «дружеские». В разгар сезона Веруня сталкивалась с ними постоянно. Тощий проходил мимо, оставляя еле ощутимый запах фирменного спрея, толстяк приподнимал шляпу, кивая. На пляже оба играли с собакой. Тощий закидывал бутылку из-под коки далеко в море, собака бросалась за ней, мгновенно сливаясь с пеной, и, возвращаясь, отдавала Толстому. Бутылка была вся искромсана, но ее не меняли.
Сегодня небо прозрачно-голубое, жара достигает тридцати. Веруня с двумя тяжелыми сумками нагоняет джентльменов на перекрестке.
— Мне лично все равно, где жить, — слышит она неожиданно прерывистый голос толстяка.
— А мне не все равно! Понятно? — обрывает напарник. — И хватит об этом! Надоело! — Он устремляется вперед.
— Да подождите, куда вас несет? — Толстый растерян. Одышка мешает продолжать. — Я же не поспеваю.
Веруня обгоняет обоих, потом оборачивается. Человек, похожий на кулич, облитый кремом, остановился у края дороги. Он обреченно взирает на мчащиеся не притормаживая машины. Его друг, уже ступив на мостовую, ускоряет шаг. Если б эти джентльмены (как окрестила их Веруня с первой встречи) подбирали друг друга по контрасту, лучше б не вышло: Толстый, которого звали Илья Карпович Бедулин, ей чем-то симпатичен, Тощий — не вызывает положительных эмоций. Сухой, нетерпеливый, в черном костюме, он похож на обугленный столб.
Сейчас Тощий спешит захватить столик в новомодной тусовочной «Аэлите». Сравнительно недавно появились среди беззубых заборов, гор мусора на перекрестках эти испещренные яркими надписями коробки, где обещают горячий омлет с луком, соки, пепси и другие прелести. А заодно соблазняют лотереей, сулящей победителям (только у них) путевку на курорт типа Кипра или Таиланда. Веруня знает наверняка, что еще не родился тот счастливчик, что выиграет поездку на райские острова, ибо конкуренцию с ресторанами «Жемчужный» и «Досуг» «Аэлита» выдержать не может.
Поровнявшись с рекламным щитом забегаловки, Веруня решается. Она быстро входит, сразу пробиваясь к раздаточной стойке.
Соков нет и в помине, приходится брать пепси. Впрочем, напиток непривычно холодный, настроение поднимается. В сущности, думает она, жизнь стоит ровно столько, во сколько ты ее оцениваешь. Ее собственная (полагает Веруня) тянет на твердую четверку. Четверка складывается из наблюдений над окружающими: большинству ее знакомых живется много хуже. Шансы изменить что-либо в здешних краях сводятся к нулю, а посему — все, что поверх нуля, можно считать подарком судьбы.
Заняв место у стойки, Веруня наблюдает, как в дверях возникает Тощий. Ощупав взглядом зал, он дергается от радости, заметив освободившийся столик у окна — рядом с ней. Устроившись и нервно закурив, он сразу затихает. Затем вплывает Куличок. Он старательно переставляет ноги-тумбы, с трудом пробираясь меж столов, ему мешают собственные руки (сильно отступающие от бедер). Но он весел, тихо напевает, будто его жизнь безоблачна. Он привычно сдвигает два стула вместе и тяжело плюхается на них. Какой-нибудь кинолюбитель много бы отдал, чтобы заснять этот проход и усаживание толстяка.
А Веруня, заказав омлет и сладкий попкорн, сразу забывает о джентльменах. Она думает о том, что темные полосы в ее судьбе, пожалуй, миновали. Пусть ее Ромашка, по выражению районного врача, «трагическая жертва цивилизации», что это меняет? Шестигодовалый белокурый ангелочек не умеет говорить, едва передвигается. Наука утверждает, что «из ста процентов детей, рожденных неполноценными, лишь у двадцати виноват генетический код», остальных погубила экология. Зато дочь Алиска — ребенок сверходаренный. Ума не приложишь, что делать с этой сверходаренностью. В свои восемь малявка 115 сантиметров от пола — может в минуту сложить целый столбик четырехзначных цифр (ее уже и на конкурсы тянут). А два месяца назад и Веруне повезло — появились небольшая квартира, деньги. Кто мог предположить, что первая же халтура по части юриспруденции обернется приличным заработком? Сегодня, несмотря на несолидный возраст, ее воспринимают как дельного юриста, женщину с положением. Чего еще? При таких-то успехах и сносной наружности кто знает, что еще на роду выпадет?
В конце концов имеется у детей и отец. Пусть — в бегах, вздыхает Вероника, но муж он ей законный, разводиться не стал, пообещал: «Вернусь!» Не от урода родила или алкаша. Руди был личностью яркой, никто бы не мог предсказать роковую перемену. К примеру, у соседки Зинки был супружник — здоровенный мужик, пижон, мастер ножниц и бритвы, так тот в свои тридцать девять зимой по пьянке упал в канаву и замерз. Пусть люди судачат про то, с кем ее Руди путается эти два года, высылает ли деньги на содержание детей, появится ли он вообще. Эти прохиндейские вопросики Веруня Сережкина выбросила из головы навсегда. Она-то уверена, что у Руди под личиной игрока и ублюдка, жадного до авантюр, теплится совесть. И когданибудь она заговорит. А у Веруни после исчезновения мужа появились варианты (как почти у всякой бабы до тридцати). Скажем прямо — не подарок судьбы, не фиолетовая мечта, но с «фиолетовой», похоже, ни у кого не выгорает. Когда Веруне выпадает свободная ночь (Зинка согласна подежурить с детьми), она бегает к Толе — инвалиду. Хочется.
В усеченных семьях дети, как водится, любят отсутствующего. Такой вот несправедливый расклад. Конечно, легче любить того, кто далеко, про кого сочинишь красивую легенду (естественно, если мать не помешает). А вот ту, которая наказывает, требует, а то и выместит на ребенке свою неудавшуюся жизнь, такую боготворить трудно... Веруня полагает, что для детей Руди — «папа — синяя птица». Над телевизором марки «Тошиба» висит открытка с фотографией — молодой белобрысый красавец снят в майке с портретом Элвиса Пресли на фоне пальм с ракеткой в руках. Это последний привет от папы на день рождения Алиске. Вспомнил, что с пяти — дочь в теннисной группе. Когда-нибудь и Алиска уедет из дома, а вот Ромашка — тот будет при ней всегда. В каком-то смысле это счастье. Всю жизнь он будет рядом. Веруня вздыхает. И все же самая большая удача, полагает она, что ее собственная мать живет очень далеко, не приведется ей узнать, как единственная дочь спустила два верхних (неполных) образования и ринулась за этим, в майке с Элвисом Пресли. Не узнает она, слава богу, каким оказался ее зятек, как лихо он слинял, оставив молоденькой смазливой дипломнице двух малолеток. А если и узнает, то не скоро. У них самих с отцом жизнь под Ростовом многотрудная.
Веруня хорошо помнила ту ночь, когда Руди не вернулся домой. Утром под подушкой она нашла письмо и сберкнижку с короткой деловой запиской. Муженек справедливо полагал, что обеспечил ее на год («Об остальном позаботишься сама. Уверен, ты волевая и умная, выкрутишься»). Где ж ему было знать, что через месяц, вопреки законам и правам, грянет знаменитое павловское ограбление народа, когда сберкнижка превратится в памятный сувенир. От сбежавшего мужа.
В тот год она чуть ума не решилась, как-то ночью собралась из окна сигануть. Остановилась. Потом металась, каждый день обдумывая, как вырулить, и однажды решила: «Рискну! При моих юридических знаниях можно найти клиентов, ведь в этом городишке правосознание на зачаточной стадии». Так и получилось. Потихоньку, исподволь началась приватизация, жители кинулись к «адвокатше». Как закрепить квартиру, купить склад, разделить участок под огороды и гаражи, открыть торговую точку. Веруня без конца составляла бумаги, находила нужное обоснование, давала советы, иногда бесплатно. Очень быстро она сориентировалась в новых установлениях и порядке действий, иногда пытаясь сыграть на противоречиях в законодательстве, принятых дополнениях, льготах, дающих право на скидку или надбавку. Самое труднорешаемое в ее работе оказалось не это, а исполнение обещанного предпринимателем или государством. Российская необязательность, презрение к закону часто срывали сделку. Впрочем, два мощных финансовых прокола — и она научилась распознавать застенчивую наглость клиента, его намерение надуть чистенькую адвокатшу, полагая себя много умнее ее. Сколько их прошло через ее руки за тот год, желающих схватить все сразу и улизнуть. Но и с этим она разобралась.
Вскоре вокруг Сережкиной сложилась устойчивая репутация юриста с головой, бабы не болтливой, ухватистой. От матери она унаследовала завидную память (что передалось и Алиске). Еще в школе Веруня удивляла учителей, когда с ходу могла перечислить города, через которые проходил Суворов. Или имена и отчества литгероев российской классики. Кто из вас помнит, как звали Базарова, Каренина, Вронского? А она отвечала, не задумываясь. Кроссворды, ребусы щелкала, как фисташки. Теперь ей пришлось оседлать память, чтобы зарабатывать. А через полгода она и лицензию выбила.
— Зина, Зина! Посмотри же! — влетела она в день первого заработка к соседке. Споткнулась, едва не упала на ступеньках, доставая из сумки перевязанные красными ленточками подарочные коробки.
— Банк ограбила? — хмуро скосила глаза соседка.
— Почти. — Веруня чуть не задушила ее от полноты чувств. — Вот первый «бизнес» с прибылью. Помнишь, говорила тебе о булочниках, у которых закрыли магазин? Помогла им в рассрочку арендовать хлебопекарню в том же районе. Так они на радостях такой процент мне за услугу отвалили!
— Я ж давно предсказывала, — всхлипнула, растрогавшись, Зинка. — Тебе ж, дуре, все возможности были предоставлены... Только действуй.
Она вырвала у Веруни яркую картонку с приколотой бабочкой и, вскочив на стул, перекидывала, точно мячик, зовя детей.
Потом на первые приличные деньги (боясь растранжирить) Веруня сразу же купила лечебные путевки с положенной скидкой, свезла ребят в Крым, и тут ее тоже не оставила удача. Она прикрепила Ромашку к местной спецполиклинике для олигофренов, и после полного курса появилась надежда. Врач констатировала: «Серьезные сдвиги, и месяца через два мальчик может заговорить».
Веруня воскресла. Теперь она могла уже на несколько часов оставлять Ромашку дома одного, до прихода Зинки. Сколько ж можно было заедать Зинкину молодую жизнь? Зависимость от нее мучила не меньше, чем нехватка средств. Что из того, что Веруне удалось для Зинки после смерти ее мужа-алкаша его комнату (не записанную на нее) отбить у райсовета. Зинка и так никогда ей ни в чем не отказывала, но у нее же должно было быть свое личное время? Не станешь ведь перевоспитывать бабу, которая уродилась с этой неуемной тягой к мужикам? Одной Веруне было известно, чего стоили Зинке пробелы в личном расписании. Почуяв чей-то зов, Зинка, как мартовская кошка, готова была выпрыгнуть в форточку и бежать по крыше на свиданку. Из-за Ромашки Зинка к тому же все чаще сидела на мели, не успевая подрабатывать. А денег от Веруни Зинка брать категорически отказывалась.
Запах свежезажаренных эскалопов вернул Веруню к реальности. Парочка у окна уже приканчивала горячее. Зал почти опустел. Что ж, можно еще позволить себе до попкорна рыбные оладьи с чесночной булкой. Джентльмены пьют кофе и снова спорят.
— У вас нервы ни к черту. — Толстый с шумом отодвигает тарелку. — Что особенного я вам сказал? Элементарно просишь человека: не спешите, идите помедленнее, берегите здоровье. — Он вытирает салфеткой розовые полные губы. — Если не будете слушаться, рассержусь и уйду от вас.
— Нервы — как раз моя сильная сторона, — возражает Тощий. — Благодаря им я успеваю все вдвое быстрее.
— Для чего?
— Для полноты жизни. За то же время, что вы, я проживаю два срока.
— И что хорошего? — Толстый раздраженно бросает салфетку. — Это все равно, что глотать полупрожеванный бифштекс. Съешь больше, а польза какая? Без вкуса и запаха. — Он вдруг начинает пыхтеть, ерзать на стуле. — Да помогите же мне, — говорит повелительно.
— Что еще? — огрызается Тощий.
— Вы же видите, не могу совладать.
Веруня оглядывается. Толстый пытается разорвать пакетик сахара для кофе, но пальцы-колбаски не смыкаются.
— Господи, какой же вы беспомощный! — Напарник высыпает сахар в чашку. — Без меня подохнете.
— Ага. В «Аэлите».
— Ну и подыхайте. Пора уже. — Повисает пауза, потом Толстый говорит: — Я знаю, как я тебе надоел.
— А знаешь, не приставай. — Тощий поворачивается спиной и снова переходит на вы. — Вы все грозитесь уйти, а вот я взаправду уеду. Пора возвращаться в Москву, — говорит, не глядя на друга. — Увидим, что без меня запоете. — Он берет пепельницу с соседнего стола, снова закуривает. — Мне предложили место управляющего в небольшой фирме. Вот возьму и соглашусь.
— Кто предлагает?
— Метёлкин.
Запах мяса с луком медленно тает в воздухе, официант сгребает грязные тарелки с соседнего столика. Не предупреждая, Тощий вскакивает:
— Заказывайте десерт, я еще пива принесу.
Он идет к стойке, приносит две кружки.
— Ты уже согласился? — спрашивает Толстый.
— Нет еще. — Тощий отпивает пиво, пена повисает на губах.
— И когда собираешься отчаливать?
— Ишь какой скорый. Надо время на оформление. Одних бумаг сколько наприсылали…
— Что делать решил?
— Еще только разговор начат, а вы уже как муха жужжите. — Тощий жадно тянет пиво. — Глашка за счастье почтет мыть вас, убирать квартиру. — Он делает два глотка сразу. — Наверное, и на готовку согласится.
— Глашка выходит замуж, — отворачивается Толстый.
— Ну и что? Она и замужняя будет не против.
Толстый сопит, медлит:
— А наши отношения, они для тебя ничто? Мыльный пузырь?
Тощий отодвигает кружку, вглядывается в лицо напарника.
— Я за тобой приеду. Кроме тебя мне любить некого, ты знаешь.
— В чем же дело?
— Думать о будущем надо. Устраивать жизнь, — Тощий придвигает к себе другую, нетронутую кружку, которую предназначал напарнику. — Куплю квартиру, будем жить вместе. Если не раздумаете.
— Как прежде?
— Как прежде.
— Врешь! Подлец ты.
Толстяк оперся о стол, скрипнули разъехавшиеся стулья.
— Расплатитесь! — бросает властно. — Я пошел.
Веруня проследила взглядом, как неспешно, с достоинством направились к двери ноги-тумбы, как равномерными взмахами двигались руки, не смыкаясь с телом. Тощий нервно дернулся вслед, вскочил, порываясь догнать, но раздумал. Уставившись в стену, он медленно допивал оставленную Толстяком кружку.
Дома Веруня обнаружила конверт с официальным грифом и приколотую к нему записку от Зины. Положительных сюрпризов ждать не приходилось, посему, отложив деловое письмо, она пробежала записку. «Тебя разыскивал мужчина из какого-то физико-математического фонда, перезвонит вечером. Письмо заказное, я расписалась». Распечатав конверт, Веруня ахнула. Алиску приглашали участвовать в городской математической олимпиаде, она, мол, прошла в районе по конкурсу на последний тур. Нервно набрала телефон школы, учительница математики объяснила, что месяц назад старшеклассникам были розданы сложнейшие задачи (не входящие в школьную программу). Тот, кто решит хотя бы три из десяти, попадает в столичную школу для особо одаренных. Учительница поведала, что она, в свое время ошеломленная даром ребенка, из чистого любопытства предложила восьмилетней Алисе подумать над этими заданиями. Правильный ответ Алиска дала аж на четыре из них.
— Я все не могла поверить, — почти оправдывается математичка. — А вы, кажется, не очень-то довольны.
— Как-то все неожиданно, — тянет Веруня, не в силах переварить информацию.
— Это ж уникальный случай, — заключает учительница. — Крупнейший физический фонд спонсирует программу. Дочь вырастет — знаменитой станет.
— Да, да, — соглашается Веруня. — Я все поняла, спасибо. — Она поспешно кладет трубку.
Достав овощи из холодильника, бросает их в кипяток, ставит чайник на плиту, потом садится и внимательно изучает письмо. Ей предлагают отправить ребенка в город не позже первого августа. Сначала пройдут подготовительные занятия, затем спецэкзамены. Все это бесплатно. У Веруни голова идет кругом. Ее ребенок уедет из дома, попадет в чужие руки. Да ни за что! Подумаешь, частный фонд имени какого-то физика, о котором даже при своих двух образованиях Веруня слыхом не слыхивала.
Когда вечером мужчина из фонда, отославшего письмо, перезвонил, ее решение было бесповоротно.
— У нас в доме младший ребенок — инвалид, — холодно сказала Веруня, — как я могу остаться без дочери?
Звонивший переспрашивает:
— Наверное, вы не поняли, что все это за счет фонда, все расходы он берет на себя? У вас еще останутся средства на содержание другого ребенка. — И он повторяет слова учительницы: — Это ж раз в жизни выпадает — такой шанс.
Веруня молчит.
— Впрочем, дело ваше. — Звонящий больше не настаивает — щелчок повешенной трубки.
Так с проблемой Алискиной сверходаренности было покончено.
— И правильно, — одобрила решение Зинка, придя с дежурства (теперь она подрабатывала учетчицей в бытовом комбинате), — изуродуют ребенка. — У нее отличное настроение, на горизонте замаячил мужик, кинувший ее месяца полтора назад и раскаявшийся. Напевая во весь голос, она затевает печь блины, Ромашка мешает ей готовить, хватая за руки, мыча. Она смеется. — Я вам сейчас такой пир устрою — я ж блинной муки достала.
Через полчаса она уже ловко переворачивает блины на двух сковородках, отбрасывая испекшиеся в кастрюлю.
— Знаешь, как это бывает, — оборачивается она к Веруне, — возьмут, потом передумают, скажут — у ребенка ничего выдающегося.
— К чему этот разговор. Я уже отказалась.
— К тому, что я знаю, ты грызешь себя. Просто уверена. — Она быстро накрывает на стол. — Согласись, девчонка-математик — это даже не смешно.
— Бывали и Софья Ковалевская, и Кюри, — огрызается Веруня.
— Твою Ковалевскую не в инкубаторе высиживали. К тому ж она, кажется, плохо кончила. — Зинка накладывает блины поровну, придвигает сметану, селедку. — Согласись, Алиске нужна крепкая профессия. Внешность у нее уже есть, остальное добудем у Сен-Лорана.
Это у Зинки пунктик — Ив Сен-Лоран. Она помешана на гламуре, модных шмотках, показах по телевизору. В доме все замирает, если по ящику показывают дефиле от-кутюр.
При Зинкиной стертой, «среднестатистической» (как она выражалась) физиономии, на которой черты лица можно было различить лишь в результате усиленного макияжа, одежда на ней сидела классно. Что правда, то правда. У нее был врожденный вкус, свой стиль. Быть может, поэтому она кинулась замуж за искусного мастера дамских причесок, окончившего свои молодые дни в канаве. В звездную пору востребованности муженька Зинка ухитрялась наряжаться не хуже его богатых «курочек». И по сей день, уверяла она Веруню, напяливая юбку-дудочку перед очередным левым свиданием, покойный супруг оставался «мужчиной ее жизни». Это, по наблюдению подруги, только стимулировало разнообразие Зинкиного контингента (как при здравствовании парикмахера, так и после его кончины). Кавалерами Зинки были по большей части офицеры местного войскового подразделения, реже — работники дорогого сервиса. «Меня погубит доброта», — говаривала она. И справедливо — Зинка мало кому отказывала.
— Ты пойми, — пеняла она Веруне. — В жизни все надо попробовать. Чтобы в старости не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы. Остановиться всегда успеешь. А ты, подруга, чересчур уж разборчивая.
Веруня не была ханжой, просто у нее не было тяги к представителям сильного пола как таковым. Она жаждала любви истинной. В кудрявом, жестком по характеру Толе она нашла труднообъяснимый, но близкий ей по духу внутренний бунт против обстоятельств, стремление вырваться на свободу. Он не мог смириться с костылями. А быть может, ее влекло отдаленное сходство Анатолия с Руди?
За столом — тишина, Ромашка уплетает третий блин. Надо бы остановить его, но все ждут запаздывающую Алиску.
— Согласись, — Зина вносит новую порцию, — женщина-математик обречена быть несчастной. Ты посмотри, какая у Алиски фигурка, глаза. Что с этим делать в нудном мире очкариков и безгрудых баб?
— Уймись! — с раздражением обрывает Веруня. — Я тебе все уже сказала. На завтра у тебя какие планы?
— Вперед, подруга! — смеется Зинка. — Гуляй! Я только сегодня еще покуролесю, идет? — Она собирает грязные тарелки, ставит новые. — Давай мы на пару откроем кафе, к примеру. «Недотрога»? Или массажный кабинет «Групповой секс». С твоей-то башкой и моей оборотистостью. А? Откроем?
Веруня не слушает.
— Ну ладно, пусть не кафе, можно салон-парикмахерскую, — ерничает Зинка. — Представляешь, с хирургической пластикой, косметическим кабинетом? Получше, чем была у моего… — Она все более увлекается. — Выбьем лицензию, будем пачками купюры в сейф складывать. Что не поместится, пожертвуем на фирму брачующихся «После пятидесяти».
Веруня глядит на часы. Как-то Алиска воспримет решение матери?
— Таньку Грустину помнишь? — спрашивает Зинка. — Так она, представляешь, джемы изготовляет. Накупила банок, заказала этикетки. С одних абрикосов за сезон на 206-й «Пежо» скопила. Ничего, а? Ты сечешь, о чем я? Самая дешевая тачка стоит не менее двадцати твоих зарплат. — Зинка задумчиво теребит бахрому на куртке. — Кстати, Грустина попросила меня в палатке за нее поторговать, — Зинка смущенно смотрит на Веруню. — Понимаешь, ей один клиент предложил в Египет смотаться… У нее одна надежда на меня. Всего на две недельки. Как, соглашаться?
— Чего спрашиваешь? Все равно согласишься.
Зинка вскакивает, обнимает Веруню.
— Может, все-таки ресторанчик откроем?
— Подумаю, — улыбается Веруня.
Зинкино настроение резко ползет вверх. Она быстро собирается. Нацепляет желтую шляпу с синим цветком величиной с ТВ-тарелку, прозрачную кружевную жакетку цвета недозрелого апельсина — стопроцентная топ-модель! В дверях оборачивается:
— Бумажку на тумбочке не выброси. Я телефон записала.
— Какой еще телефон?
— Физического фонда. Вдруг ты передумаешь.
— Замолчи!!!
Вернувшись утром, Зинка выкладывает на стол бройлерную курицу, овощи, пакет невероятно пахучей черешни.
— А если и вправду у нее талант? — всовывает голову в проем двери фанатка Сен-Лорана. — Если это ее судьба?
Веруня немеет. Вчера вечером Алиска молча выслушала рассказ матери, потом спросила: «А эти мои результаты через год будут действительны?»
— Какая к черту судьба! — глотает черный кофе Зинка. — Глупость сморозила вчера. Она ж к шестнадцати вымахает на сто восемьдесят. И сиськи уже выпирают. Ежу понятно, быть ей моделью или артисткой.
Сегодня Зинка отпускает Веруню на ночь к Толе. До этого надо провернуть два «дела», лежащих в конторе с прошлой недели. Старика из Тулы, обвиненного в использовании некачественных продуктов рестораном «Дюймовочка»; девятнадцатилетнего Славы Недородина, якобы изнасиловавшего девчонку в парке после дискотеки. Свидетели случайные, парень, загнанный в угол, огрызается и хамит, вызывая у следователя негативную реакцию. Мать-одиночка уверяет, что сын вообще не был в той дискотеке. «Мало ли что привидится в темноте подвыпившим свидетелям, — плачет она, — когда ни один фонарь не работает». У самой Недородиной нашелся свидетель, который показывает, что они со Славой из диско ушли не через парк. Веруня ускоряет шаг.
В офисе, выгороженном из конторы мебельного магазина, ее уже ждут. Здесь дело посложнее. После гриппа у телефонистки со стажем, 42-летней Лоскутовой, потеря слуха. В результате — серьезная ошибка в передаче информации.
— В тот день сильный ливень барабанил, — шепчет Лоскутова, едва дав Веруне сесть. — Я и не расслышала, послала срочное сообщение в Крым, чтоб подрядчик вылетел. А надо было другому клиенту.
— Не возьмусь, — отказывается Веруня, выпроваживая телефонистку, — не по моему профилю.
Через час, когда Веруня уже окончательно собралась выбегать из конторы, является дочь Лоскутовой. Она ведет за руку пятилетнюю замызганную сестрицу и говорит, что по дороге у их матери случился «тяжелый сердечный приступ, ее увезли на скорой». Домой идти не желают, там в холодильнике пусто, есть нечего. Веруне удается дозвониться знакомой медсестре, чтобы отвела детей домой, перехватив в кулинарии чего-нибудь посытнее.
Теперь она спешит к Толе. По дороге на побережье различает силуэты джентльменов. Любопытство берет верх над ускорением. Она прячется за клумбу, начинает беззвучно хохотать. Тощий по колено в воде, мокрые широченные трусы плещутся на костлявых бедрах, в двух метрах его друг, не отрываясь, следит за поплавком.
— Клюнуло, — ликуя, оборачивается он, — тащите ведро, да поскорее! Выгибаясь, как кошка, Тощий делает рывок к удочке.
Раздается истошный вопль.
— Что вы, не видите — сорвалось! Все из-за вас! Из-за вас! — Толстяк в ярости.
Веруня тянет время, какая-то незримая нить связывает ее с джентльменами. Почему она не спешит в больницу?