Не мне судить о поэзии и поэтах, не заслужил и вряд ли заслужу. Говорить, что она такое для меня лично, — можно, конечно, но интересно только мне. Если в двух словах, то так. С похмелья очень плохо, особенно в метро. Обостряется клаустрофобия. А если похмелья нет, все нормально, то в метро начинается апокалипсис духа, когда поезд стоит в туннеле. Моя работа — писать о книгах, так что в метро я читаю. Но если я с похмелья, а тут еще и поезд в туннеле встал — все, не могу читать. Убираю книжку, сочиняю шуточные стихи. Или наоборот. Солнышко, выходной, гуляю. Один, никто не тревожит. Что делать? Правильно: стишок какой-нибудь... А про русскую поэзию могу привести... даже не знаю что, игру, наверное. Какая кто женщина в русской поэзии? Поиграйте на досуге. У меня, к примеру, такая версия. Не обижайтесь, кстати, за своих любимых поэтов, я исключительно по-доброму, честное слово. С любовью. Только с любовью, тех, кого я хоть немного не люблю, — тех я и не назвал, Блока вот не назвал. Итак:

Владимир Маяковский — крикливая баба.
Сергей Есенин — девушка.
Борис Пастернак — девица.
Осип Мандельштам — особа.
Марина Цветаева — фееричная особа.
Николай Гумилев — дама.
Саша Черный — девочка.
Валерий Брюсов — старая перечница.
Игорь Северянин — томная старушка.
Иосиф Бродский — сварливая тетка.

И т. д.
И только Анна Ахматова — настоящий мужчина.
Поиграйте, по-моему, забавно.

Сгорела шапка на воре, поскольку кризис на дворе
Рыдают продавец и покупатель,
Бомж-олигарх и бомж-предприниматель.
Россию продаем мы без отката.
Кто виноват? Россия виновата.

* * *

В торговом центре лбом протаранил стеклянную дверь.
Младенец радостно закричал: «Ты — птица!»
Ну вот и не знаю, что мне делать теперь —
Чем гордиться и чего стыдиться?

«Что у Вас, Бэрримор?» — «Овсянка», — сказала Дрю
И прилегла под текущую батарею.
Мне уже сорок три, я еще не курю
И шампанское открывать не умею.

* * *
Кораблями-эсминцами,
Самолетами-танками,
Они шли не с гостинцами
И вернулись останками.

В ураганы военные
Было много порушено.
А потом уже пленные
Немцы строили Тушино.

Но напрасно батрачили
Гансы глупые, честные.
Навалились захватчики,
И теперь уже местные.

Тают замки воздушные.
Тонут лодки бумажные.
Гибнет старое Тушино
И дома двухэтажные.

Крови много мы пролили,
Счастья вдоволь откушали.
Немцы строили, строили,
А мы взяли — разрушили.

Кораблями-эсминцами,
Самолетами-танками,
Я пришел бы с гостинцами,
Но стою над останками.

Ленинградское мороженое
Повздорили как-то приятели.
Кто-то из них был груб.
Медики очень старательно
Выносили за трупом труп.

А один лежал, недобитый,
Тихо околевал.
Утром стоит неоткрытый
Рижский вокзал.

А ведь когда-то, когда-то
Буфет тут был и народ.
Подождите, ребята.
Скоро поезд придет.

Улыбнитесь друг другу фиксой,
Провозглашая тост.
Как же хорош над Стиксом
Железнодорожный мост.

* * *
А. Г.
Все говорят: Пушкин, Вяземский, Карамзин.
Усадьба Остафьево, Баратынский, Гоголь.
Я там тоже бывал, на станции в магазин
Заходил за чекушкой, надо мне много ль?

Так, только мысли свои укрепить.
И порадовать сердце негромким словом.
И поскорее глаза и все остальное залить,
Чтобы не встретиться с Прокопием Ляпуновым —

Одним из владельцев Остафьева. Ляпунов
Хуже Мамая, Геббельса, Наполеона.
Предатель Болотникова, победитель Воров,
Хуже опричнины, сталинщины и ОМОНа.

Он, говорят, там шакалит и до сих пор.
Призрак его пугает волков, старушек, парнишек.
Сижу с чекушкой под деревом, тоже Тушинский вор,
Потому что люблю Марину Юрьевну Мнишек.

Тушинскую царицу, царицу всея Руси,
Царицу Москвы и мира, и не надо другой царицы.
Тихо, Лесин, спокойно, дурень, не голоси,
Иди за второй чекушкой, видимо, пригодится.

Тушино давят, рубят, режут, строят разную хрень,
Строят всякую гадость, губят Химку и Сходню.
И никогда не придет к нам уже настоящий день,
Нет и не будет завтра, впрочем, нет и сегодня.

Ладно, цвети, Остафьево, Пушкин — не Ляпунов.
Хоть и не был за Тушино и за Марину Мнишек.
А я вот выпью за них. И Дмитрия. Кто со мной? Будь здоров.
А про олигарха Минина и так достаточно книжек.