Никогда всерьез не задумывался о смерти. Вернее, не думал о смерти собственной. Это, как у дикарей, табу. Но вот рядом, совсем рядом, обвалилась часть берега, плеснула холодная мертвая вода, окатила сушу у самых ног...
Оказывается, я только собирался жить, все сидел на чемоданах, готовился к дороге, к настоящей жизни. А она, по сути, прошла. Это понимаешь, когда смотришь на взрослых детей, которые рассуждают по-взрослому, у которых уже собственный мир, где родителям остается все меньше и меньше места.
Я успел нажиться и наработаться до устали. Почему же до сих пор такие пылкие и глупые ожидания настоящей жизни? А моя нынешняя жизнь — не настоящая? Вот эта рутина: школа, дача, ссоры с женой, выпивки с Гришаней, нравоучения Бровеносца, сердечный спазм ночью, мокрая звезда в окне, первая утренняя затяжка, книжка на подоконнике — не настоящее?
Почему же я до сих пор существую в двух измерениях — здесь и где-то в необыкновенно прекрасном будущем, полном возвышенной и одухотворяющей работы? Да и готов ли я к такой работе? Ну, чуть умнее некоторых коллег, чуть способнее... Разве это дает право на чувство обойденности?
А почему Полина никуда не рвалась? И почему у них не заладилось с Пашей? Ведь нормальный мужик, без тараканов в голове, добрый, сердечный... А если и не читал ничего — так некогда ему было. Разъездной инженер — сеялки, трактора, комбайны... Сев, уборка, вспашка зяби. Жил сезонами. Почему они разошлись, не успев завести детей и, в общем-то, даже не успев устать друг от друга? Этого я теперь никогда не узнаю.
Куда она уезжала — на целый год? И вернулась бы вообще, если бы не заболела мать? Сейчас я понимаю, каково ей тогда приходилось... Молодой одинокой женщине в небольшом поселке нельзя оглядываться — спину так и сверлят досужие глаза. Она даже не могла завести себе мужика — молодые, нормальные мужики в Амельяновске наперечет. Свободные тем более. Годы шли, и она замыкалась в себе, что еще больше сужало круг людей рядом. А куда от физиологии деваться при всех духовных запросах? Учительнице вместе с выдачей диплома не удаляют железы внутренней секреции.
Вот Петек шляется по Амельяновску, словно беспризорный петух. Тут общественное мнение не бунтует, и бдительные люди ничего не говорят. О похождениях Петька знают все, в том числе и его многочисленные партнерши, но похотливый Петек воспринимается как норма, потому что он мужик, ему можно.
Интеллигентная женщина в крохотном изолированном обществе испытывает двойную дискриминацию — потому что женщина и потому что образованна. Нашему обществу присуще отношение к женщине как к существу второго сорта, как к другу человека, — недаром в верхних эшелонах власти женщин нет. И тут мы ничем не отличаемся от самых недоразвитых режимов. Но в замкнутом мирке вроде амельяновского социума это отношение проявляется во всей красе. Как только Верка окончит школу, я выгоню ее из Амельяновска. Пусть едет в город, учится, делает какую угодно карьеру, выходит замуж за кого захочет. В любом случае, хуже, чем в Амельяновске, судьба у нее не сложится. Читает она много, мыслит самостоятельно, и слава богу. Амельяновску не нужны свежие мозги. Единственное, что ему нужно, — хороший поэтапный пожар. Одна улица дотла выгорела, другая...
Да, сон разума порождает чудовищ, но кто его усыпил — разум?
Мне трижды наплевать, что амельяновский обыватель заснул не по собственной вине. Важно, что он и дальше спит, предварительно выкушав такую дозу водки, от которой любой немец просто умрет. Наш обыватель не хочет просыпаться, вот в чем загвоздка! Его не однажды будили, в последние годы — пинками, дефолтами и поборами, но кроме скудного завтрака, плохой погоды и неинтересной работы, за которую мало платят, пробуждение ничего больше не сулит.
Где-то читал байку о нижегородских грузчиках (у Короленко или у Горького), которые заваливались спать возле пристани, пристроив рядом плакатик: «Дешевле рубля не будить!» Амельяновский обыватель — легендарный грузчик, впавший в летаргический сон. Предложить рубль ему некому — перерезали в свое время благодетелей. Спит грузчик, безнадежно дожидаясь рубля, вместо того, чтобы проснуться и потребовать два у новых нанимателей!
Слышу, как депутат Государственной думы из какой-нибудь фракции «Патриоты Родины» выговаривает: этот подголосок мировой закулисы клевещет на трудолюбивый и талантливый народ! Ну, покажите мне народ трудолюбивый и талантливый, который не сидит в дерьме по нижнюю губу, который свободно пользуется плодами своих рук! Покажите мне народ, то есть национальную общность со своими традициями и нравственными установлениями, национальную общность, которая готова действовать как суверенная сила. Настолько суверенная, что может сама избирать любую форму общественного устройства, держать в подчинении интересам большинства деятельность политических группировок и их лидеров, контролировать экономику, укрощать высокопоставленных ворюг, поощрять творчество, допускать свободное волеизъявление на выборах. Если народ позволяет кучке демагогов помыкать собой с помощью разных, но одинаково лживых лозунгов, если народ равнодушно становится на молитву во здравие любого подонка, интригами и кровью захватившего власть, если народ терпеливо сносит унижения, произвол и побои и не способен дать даже нравственный отпор — это не народ. Уже не народ. Или — еще не народ.
Так что не надо, господин-товарищ депутат, вешать мне на уши сигнатурку «pestis, vrag naroda!».
Я опять завелся. От бессильного гнева просто ломит в затылке. А завелся оттого, что умерла хорошая женщина, которая могла бы еще долго и достойно жить. Косвенная причина смерти — наши ракеты. Они лучше, чем медицинское оборудование. И средств на них в бюджете закладывается теми же думскими господамитоварищами намного больше, чем на больницы. Хорошие, надежные делаем мы до сих пор ракеты — ни одна, к сожалению, не сбилась с курса и не упала на Амельяновск.

Яма

Полина Васильевна умерла в четверг вечером. В пятницу утром знаток печальных обрядов Жабина сказала на совещании у Бровеносца, что русские люди в воскресенье не хоронят — не принято. А почему вы решили, что мы собираемся хоронить в воскресенье, спросил директор. Я только проинформировала, сказала Жабина. Но до понедельника, заметила математичка Марья Григорьевна, получается четыре дня. Четверг тоже можно считать, сказала Жабина, и хоронить надо на третий день, то есть в субботу. Не понимаю, сказал Бровеносец, зачем мы дебатируем, пусть родственники думают. У нее нет близких родственников, сказала Жабина. Только мать. И та после инсульта еле ходит. Горе-то какое, сказала математичка. Есть брат, добавила Жабина, но он живет в областном центре. Послали ему телеграмму. Горе-то какое, повторила Марья Григорьевна. Будем брать инициативу в свои руки, подвел итоги Бровеносец, чтобы люди не говорили, будто коллектив растерялся.
Организацию похорон возложили на Сергея Михайловича, как одного из немногих мужчин. Под руководством информированной Жабиной он составил список дел, которые надо было решить безотлагательно. Их набежало немало. Получить справки в больнице и в загсе. Достать гроб и венки. Нанять людей рыть могилу. Закупить водку на поминки. Найти автобус, чтобы везти немощных сопровождающих на кладбище. Договориться с оркестром.
На все хлопоты оставалась одна пятница — в субботу, в день похорон, ничего делать нельзя. Кроме того, в выходные в Амельяновске невозможно достать даже гвоздя для крышки гроба. Готовить на поминки вызвались Жабина и Зименкова. На рынок отправили двух молодых учительниц под руководством математички Марьи Григорьевны и с физруком — в качестве носильной силы. Далее Бровеносец лично взялся за телефон. Через пять минут все инстанции готовы были дать Сергею Михайловичу необходимые справки.
— Хорошо жить в Амельяновске, — довольно сказал Бровеносец, роняя телефонную трубку. — Можно уломать по телефону любого знакомого бюрократа. Любого бюрократа, не отходя от аппарата!
И он закудахтал, засмеялся, стало быть, довольный своей дурацкой шуткой. Чтобы не слышать этот неуместный и невыносимый смех, Сергей Михайлович убежал в вестибюль. Здесь он задержался на минутку возле красной тумбочки с горшком герани. К горшку был прислонен портрет Полины Васильевны с черной лентой на уголке. Фото пересняли с небольшой карточки из личного дела. На увеличенном портрете проступили пятна, полосы, трещины и зерна эмульсии, которые не было времени ретушировать. И все равно Полина Васильевна смотрела молодо и радостно. Юной, счастливой она была, снимаясь на казенную карточку, и такой встретил и запомнил ее Сергей Михайлович.
— Ладно, — сказал он улыбающейся Полине Васильевне, — я пошел…
На улице стало холоднее, чем ранним утром. Светило тусклое солнце, зависнув у самой земли, а вокруг него проблескивало гало, предвестник сильного мороза. Сыпался несерьезный, почти бесплотный снежок. Ветерок тянул из степи, злой и резкий ветерок, высекающий слезы. Мороз усиливался, по всему чувствовалось, и Сергей Михайлович подумал, что рабочим на кладбище, вероятно, придется жечь костры, когда начнут копать могилу. Он даже поежился в своем несносимом овчинном полушубке, который давнымдавно достал на складе несуществующей теперь «Сельхозтехники» шурин Григорий Петрович. За каких-то полсотни рублей! Вот были времена — нынче таких цен просто нет... В черных овчинах ходила половина Амельяновска.
О чем я думаю, одернул себя Сергей Михайлович, о чем я думаю — в такой-то день! Он попытался сосредоточиться на будущих похоронах, но мысли текли вяло, перескакивали с последней шутки Бровеносца на восьмой класс, в котором Сергей Михайлович должен был вести сейчас урок, с Григория Петровича на капусту, оставшуюся на даче. Вдруг замерзнет?
Почти до обеда он бегал за справками, а потом подался в Дом быта. Бытовики недавно справили новоселье — задвинули их в бетонный стандартный модуль, с окнами во всю стену. Много таких бетонных коробочек поднялось в последние годы в Амельяновске — с магазинами, парикмахерскими, даже ресторанами. Прогресс и в степь дошагал своими бетонными ступнями. Дом быта занимал почти весь пустырь на углу Колхозной улицы и переулка Ферсмана. Холодно было в бетонных чертогах, словно в тех краях, где искал апатиты великий человек, именем которого почему-то назвали переулок. Холодно было и шумно. Из-за переборок доносился стрекот швейных машин, скрежет наждака, прерывистые вопли настраиваемого телевизора. У входа, посреди холода и шума, за небольшой конторкой вязала тетка в телогрейке и серой шали, накрест перевязанной на груди.
— Насчет гроба и венков — по коридору прямо, — сказала она, едва Сергей Михайлович принялся обивать ботинки у порога. — Вы же из школы? Ну, правильно... По коридору прямо. Там Оля сидит. С квитанцией ко мне придете — деньги возьму.
Сергей Михайлович поблагодарил ясновидицу и двинулся по узкому пыльному коридору, пока не уперся в хлипкую дверь, выпачканную суриком. Из-за двери доносились говор и смех.
При появлении Сергея Михайловича смех стих. В помещении с промерзшими окнами, заваленном пестрым тряпьем, синтетической стружкой, обрезками досок, обрывками папиросной цветной бумаги и фольги, наблюдалось три девушки. Одна, дородная и рыжеволосая, стояла на табуретке — в подвенечном платье, с голыми синими руками. Остальные девушки сидели поодаль на штабеле досок.
— Стучаться надо, мужчина, — сказала девушка, изображающая памятник невесте.
— Простите, меня к Оле направили.
— Простите, простите... Ну, я Оля.
Девушка в белом спрыгнула с табуретки, набросила поверх пышного платья старое пальто с кошачьим воротником, натянула ушанку и превратилась в симпатичное пугало.
— Что у вас? Свадьба, похороны, крестины?
— Похороны...
— Ага, значит, вы из школы. Не родственник, случайно? Хорошо, что не родственник, а представитель. Родственники всегда сильно нервничают. С представителями легче. Ну, вон гроб, смотрите. А можете и не смотреть — все равно он один. Выписывать будем?
Сергей Михайлович заметил в углу, среди завалов хлама, поставленный на попа узкий ящик. Он подошел и потрогал ледяные, занозистые, плохо струганные доски. Сначала растерялся, потом рассердился:
— Что... прямо в таком?
— В каком таком, мужчина? — досадливо поморщилась Оля. — Кумачиком обтянем, розеточки из черной ленты сделаем. А по краям пустим фестоны. Тоже из ленты. Очень красиво будет, как полагается. На нас ни один клиент не обижался.
— Верю, — сказал Сергей Михайлович. — Только кажется, он очень большой...
— Правильно, — сказал Оля. — Стандарт. Чтобы каждому подошел. Вы, мужчина, тоже уместитесь.
Сергей Михайлович пропустил эту дерзость мимо ушей. Он тер перчаткой лоб и представлял Полину Васильевну, маленькую и хрупкую, в этом ящике, на который пошел чуть ли не кубометр леса.
— Не надо думать! — Оля теряла терпение. — У нас не пошивочная, лишнее не отрежем. Я вам, мужчина, русским языком говорю: другого нет. Если хотите, заказывайте новый — по размеру. Но столяр болеет. Будем выписывать?
Сергей Михайлович покорно кивнул. Девушки на досках тут же набрали в рот обойных гвоздей и принялись разматывать рулон черной широкой ленты.
— А нельзя ли обивку сделать другого цвета? — спросил Сергей Михайлович. — Кумач — как-то казенно. Не находите?
— Ну, вы даете! — засмеялась Оля. — Учительницу же хоронить собираетесь. Нет, только кумачиком положено!
— Кем положено? — гневно спросил Сергей Михайлович, но ответа не получил. — Ладно... Делайте, как сочтете нужным. А венки есть?
— Венки, венки... — Оля задумчиво постучала пальцами по крышке гроба. — Если бы пораньше...
— Когда, например? — спросил Сергей Михайлович, чувствуя, как в затылок возвращается боль. — Кто же венки планирует?
— Один есть, — сказала Оля. — А вам еще сколько надо? Ага, два или три. Просто не знаю... Девчат надо просить — им ночь не спать. Как, девчата, возьметесь?
— Если надо, — сказала одна из девушек, перебрасывая на губах гвозди. — Если, говорю, очень сильно надо...
— Само собой, — сказала Оля, — заплатить придется. За сверхурочную работу. Вы не против, мужчина? Вот и хорошо. Четыре венка, думаю, хватит.
— Не знаю, — Сергей Михайлович пожал плечами. — А почему четыре?
— Очень просто, — Оля принялась загибать пальцы. — От дирекции и учителей — раз, от учащихся — два, от родных и близких — три, от соседей и друзей — четыре.
— А от соседей и друзей зачем? — угрюмо удивился Сергей Михайлович. — Может, они ссорились с... покойницей?
— Ссорились, не ссорились! Теперь помирятся. Не надо скупиться. Или вам казенных денег жалко? На смерти не экономят, вот что я вам, мужчина, скажу.
В этом Сергей Михайлович вскоре удостоверился. По подсказке той же Оли он побежал из Дома быта на Республиканскую, без труда нашел громадный дом, обнесенный острожным забором, и позвякал кольцом калитки. Во дворе сначала забухала басом собака, а потом вышел хозяин — красномордый плешивый старик. Несмотря на мороз, он был в тапочках на босу ногу и в клетчатой рубахе.
— Семен Гаврилович? — спросил Сергей Михайлович.
— Точно так, — сказал старик. — Семен, сын Гаврилов. Это тебе, стало быть, могилку копать?
— Мне еще рано, — буркнул Сергей Михайлович. — У нас учительница умерла.
— Царствие ей небесное, — сказал сын Гаврилов, изображая у пупка нечто вроде крестного знамения. — Чья такая?
Сергей Михайлович объяснил.
— Молодая же, — осуждающе сказал старик. — Я ее папашу знавал. Суровый был человек, начальник милиции. Угнетатель. Теперь и он... там, и дочка. Эх, молодые пошли... Хлипкие. Н-да. Могилку, стало быть... Прямо и не знаю. Радикулит, понимаешь, задолбал.
— Понимаю, трудно вам... с радикулитом. Но Оля сказала, вы знаете, кого еще можно привлечь.
— Привлечь можно, — сказал старик. — Отчего не привлечь. Корявой рукой он приглаживал пунцовую плешь. От нее поднимался парок, а редкие снежинки, падая на голую кожу, казалось, шипели.
— Радикулит, понимаешь, — тянул старик. — Да и напарники... Не знаю. Один-то, должно, пойдет. Если, конечно, никуда по своим делам не наладился. А вот другой... Земля, сам понимаешь, — мороз так и нажигает, зараза. Забыл надысь в колидоре ведерко с водой — веришь, чуть дно не выдавило. А уж на открытом месте, на бою, на кладбище — железо, а не земля…